Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская

знала. И именно эта неизвестность мучила её сильнее всего. Её воображение рисовало одну картину за другой — Эрик, стоящий на пороге с ёлкой в руках, слушающий чужие — чужие! — слова о ней. Слова, полные самодовольства, собственничества, даже издёвки. Какой кошмар! Ей казалось, что, если бы она нарочно захотела всё испортить, обставить все наихудшим образом, у неё бы не получилось так эффектно, как вышло в реальности.

Её начинало трясти не от холода, а от отчаяния. Что, если он всё понял не так? Что, если поверил словам её мужа? Что, если… решил, что она выбрала не его? Или хуже — что она всё это время водила его за нос? Ведь он такой чуткий, такой честный. Он мог почувствовать себя использованным.

И если он ушёл — навсегда — она бы не пережила этого.

Марта сделала несколько шагов вперёд, а потом резко остановилась. Бессмысленно было продолжать брести по пустым улицам, не зная, где он. Не зная даже, захочет ли он говорить с ней. Но сидеть и ждать — ещё невыносимей. Это не про неё. Она не может так. Не сейчас. Не после всего.

Она должна его найти. Услышать его голос. Посмотреть ему в глаза и сказать правду — всю, до последнего слова: она не знала, что её бывший придёт, не приглашала его, не хотела, чтобы он оставался. Он прошлое, которое уже ничего не значит. А Эрик — настоящее. И, возможно, будущее. Ей так бы хотелось этого.

Она повторяла это про себя, как заклинание, будто стараясь выгнать прочь страх. Уговаривала себя, что ещё не поздно и ещё можно всё исправить.

Она развернулась и пошла назад — не к себе домой. Она шла туда, где, как ей казалось, мог быть он. Может, к его дому, может, к кафе, где они любили сидеть. Или просто по улицам — вдруг он тоже ищет её глазами в темнеющем городе, как и она его.

Он ведь такой. Он бы тоже не имел покоя, если бы чувствовал, что она страдает. Ей хотелось в это верить.

Снег тихо сыпал на город. Он ложился на её волосы, на плечи, на воротник пальто. Но теперь он казался ей не холодным, а тихим и терпеливым спутником. Словно сама зима давала ей дополнительное время.

* * *

Марта брела без цели, почти на автопилоте, не осознавая ни времени, ни расстояний. Её дыхание стало резким и частым от холода, щёки горели, а пальцы давно онемели, будто не принадлежали ей. Вечером резко похолодало — мороз подкрался, словно подлый вор, и ударил исподтишка. Воздух стал резким, сухим, металлическим. Он резал ноздри и оставлял после каждого вдоха ощущение, точно ты вдохнул стекло.

Марта всё шла и шла, не разбирая дороги. Сначала это были улицы, которые она смутно помнила из детства. Потом — абсолютно чужие. Она сбилась с пути. Этот район был ей совсем незнаком, здесь не было ни одного привычного ориентира, ни одного магазина, кафе, просто витрины, за которыми можно было бы узнать что-то своё. Город постепенно становился чужим, словно он сам отказывался быть её прибежищем в такую ночь.

Ноги болели от долгой ходьбы, ботинки, промокшие ещё в самом начале прогулки, начали натирать. Она мечтала о месте, где можно присесть, сбросить с плеч груз, о тепле. Но вокруг были лишь улицы, редкие деревья, припорошённые снегом машины и всё те же чужие дома. Окна в них горели тёплым жёлтым светом. Оттуда доносились смех, разговоры, иногда музыка. Рождественская ночь начиналась — и для всех остальных людей в этом городе она была про любовь, близость, дом, тепло, семью…

Её сердце болезненно сжалось. Уже в который раз.

И вдруг — перед ней открылась небольшая площадь. Возникла будто из ниоткуда, как сцена в театре, когда гаснет свет, а потом поднимается занавес. На площади возвышался храм, двухбашенная базилика, строгая, с кирпичными фасадами, острой кровлей и широкими ступенями. Башни пронзали чёрное небо, как два меча, направленные вверх, в темноту. Над ними медленно кружил мелкий снег, почти незаметный, как тихий пепел.

Марта остановилась. Она будто наткнулась на нечто инородное посреди пустого, оцепеневшего города. Витражи церкви сияли, как драгоценные камни: изумруд, рубин, сапфир. Изнутри лился тёплый, золотистый свет — он вытекал из окон и дверей и ложился на снег разноцветными пятнами, точно кто-то рассыпал световую мозаичную дорожку для тех, кто спешит внутрь.

На площади стояли машины, небрежно припаркованные — кто-то, опаздывая, бросил их в спешке. Люди, укутанные в пальто и шарфы, шли по направлению к входу, кто-то парами, кто-то с детьми. Все они двигались торопливо, но не суетливо — словно спешили туда, где их ждали. Входные двери в храм периодически распахивались, впуская внутрь верующих, внутри слышались приглушённые, спокойные голоса органа, перекликались разные его трубы, пахло ладаном и горячим воском.

Марта сделала шаг вперёд, не задумываясь, просто повинуясь внутреннему зову. Она знала, что здесь, внутри, будет тепло, по крайней мере, теплее, чем на улице. И, может быть, хоть на какое-то время, тихо. Не в ушах, не в голове — в душе.

Она не собиралась оставаться надолго. Её не тянуло на молитву, она не искала поддержки у высших сил, хоть рефлекторно в трудную минуту взывала к Богу. Но ей было нужно пространство, где можно было спрятаться от холода и, главное, от самой себя. В храме, как бы это ни казалось парадоксальным, можно было исчезнуть, стать тенью, раствориться среди других людей, чьи проблемы, возможно, были такими же безмолвными, как её.

Она шагнула на первую ступеньку. Потом на вторую. Снег хрустел под ногами. Сердце билось тяжело, но ровно. Рука потянулась к тяжёлой деревянной двери. И она вошла в храм.

Марте показалось, что она ступила не просто в здание, а в иной мир — тёплый, высокий, наполненный многоголосым дыханием светильников и органных труб. Пространство храма встретило её светом и тишиной, не мёртвой и гнетущей, а живой, будто убаюкивающей. Сквозь витражи мягко проникали рассеянные лучи уличных фонарей, смешиваясь с жёлтым сиянием люстр, под которыми мерцали отблески на полированных скамьях. Огромные каменные колонны вздымались к своду, скрытому в полумраке, и казались живыми стражами — строгими, молчаливыми, но принимающими.

Людей в храме было много. Они сидели рядами, некоторые стояли в проходах, кто-то молчал, кто-то тихо шептал слова молитвы. Служба началась. Орган мягко заполнял пространство, звучал не как музыка, а как неведомая сила свыше, вкрадчиво, как