Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская

Из комнаты тут же донёсся встревоженный голос мужа:

— Что случилось?

— Всё в порядке! — слишком резко крикнула она в ответ, сама испугавшись напряжённости в собственном голосе. — Просто пролила кофе…

И, не дожидаясь дальнейших вопросов, почти бегом метнулась в ванную.

Там, в прохладной тишине, она сдёрнула с себя мокрые штаны и поставила ногу под холодную струю воды. Контраст был резким, но долгожданным. Жар отступал. Холод обволакивал кожу, приносил облегчение, почти наслаждение. Она дышала ровно, глубоко.

Вода журчала в ванне, обтекала её пальцы, смывала остатки кофе, напряжения, страха и груза ответственности. Марта смотрела на свою покрасневшую ногу, но будто видела не её. Ей было всё равно, будут ли последствия от ожога. Главное — эта струя. Этот шум воды. Этот момент.

Она всё ещё сидела на краю ванны, прижавшись плечом к холодной кафельной стене, когда почувствовала, как что-то в ней вдруг притихло. Мысленный рой, наконец, улетел.

Она сидела на краю ванны, обхватив себя за плечи, и струя холодной воды продолжала падать в ванну, создавая ровный, успокаивающий шум, как шёпот чего-то далёкого и ненастоящего. Боль от ожога стихала. Или растворилась в чём-то большем. В этом звуке. В этой неподвижности. В этой невозможности двигаться дальше.

Марта не плакала. Только бескрайняя усталость, накрывала её с головой, как толстое одеяло. Ей не хотелось больше решать. Не хотелось ни идти, ни говорить, ни объяснять. Всё, что ей было нужно — задержать этот момент. Эту тишину. Это странное, мутное ощущение забвения, словно мир вокруг на мгновение замер, исчез.

Все мысли, тревоги, сомнения рассыпались, как снег, соскальзывающий с веток. Упали и исчезли. Ничего не болело. Не тревожило. Не звало. Она, наконец, почувствовала: вот он — центр покоя. Не радость. Не облегчение. Но пустота, от которой не хочется бежать.

Сколько времени прошло — она не знала. Сидела, не двигаясь, позволив себе впервые за долгое время просто быть. Без мыслей о вчерашнем дне, без страха перед завтрашним. Муж был в другой комнате — но в эту секунду его будто не существовало. Ни его слов, ни взглядов, ни предложений. Всё растворилось, как пар на зеркале.

Она смотрела в одну точку — на мерцание света на хромированном кране. Словно это была единственная реальность, к которой стоило сейчас вернуться.

Там, за дверью, всё ещё шёл вечер сочельника и пахло печеньем. Там её ждали решения. Но здесь, в этой ванной, под холодным светом лампы, она могла себе позволить ещё немного — точнее ничего. Просто дышать. Просто быть.

* * *

Плеск воды отступил, смолк, и в ванной воцарилась глухая, вязкая тишина. Было тепло, сыро. Пространство словно сжалось, стало камерным, защищённым. Тишина. И вдруг её прорезал звонок. Резкий, пронзительный, как надтреснутый колокольчик зимним утром. Он эхом отразился от кафельных стен и тут же затих, уступив место напряжённому молчанию.

Марте не нужно было задаваться вопросом: кто это? Муж уже был здесь. Он не мог сам себе звонить в дверь.

Сначала — шаги мужа, затем — щелчок замка. Мягкий скрип открывающейся двери и его приглушённый голос:

— Слушаю вас?

Ответ послышался не сразу, словно гость тоже на мгновение растерялся. Потом — тёплый, волнующий, чуть слышный, но до боли знакомый тембр:

— Добрый вечер. Я… Я принёс ёлку. Мы договаривались…

У Марты защемило в груди — даже не от слов, а от их тональности. Он не забыл. Она забыла, а он нет.

В коридоре снова заговорил муж, на этот раз более собранно, с подчёркнутой холодной вежливостью:

— Ёлку? Спасибо, но не стоит. Нам это уже не нужно.

Паузу он прервал сам, явно не собираясь втягиваться в долгие объяснения:

— Мы завтра уезжаем отсюда. Возвращаемся домой… Вместе с моей супругой. Мы так решили…

«Домой? Это куда? Теперь здесь её дом», — подумала бы Марта, если бы сейчас позволила себе думать. Но в этот момент она просто слушала. Впитывала. Каждый звук будто заноза под ноготь.

Эрик явно не понял:

— С какой супругой?… Простите… а где Марта?

Ответ мужа был чётким, как выстрел:

— Я её муж. Она сейчас в ванной.

В коридоре повисла пауза — напряжённая, густая, будто воздух повис между двумя мужчинами, превращаясь в ледяную стену.

— Просто… я обещал… — снова заговорил Эрик, теперь тише, но упрямо. — Праздник всё-таки. Вы ведь… не против?

— Я уже сказал, спасибо, не нужно, — голос мужа стал суше, сдержаннее, почти отрывистым. — Мы уезжаем. Мы так решили вместе с ней.

Марта затаила дыхание. Воздух в ванной, тёплый и влажный, вдруг стал вязким, как вишнёвый сироп, липким на коже. Она слышала каждое слово отчётливо, точно их произносили рядом с её ухом.

— Хорошо… — Эрик будто вздохнул. — Тогда… с наступающим вас. Счастливого Рождества.

— Одну минуту. Сколько я вам должен? За ёлку. Не волнуйтесь, я всё равно заплачу.

— Не нужно, — короткий ответ Эрика.

— Я настаиваю…

Какие-то невнятные бормотания, шорохи, скрипы. Дверь захлопнулась. Разговор окончен.

Снова щёлкнул замок. Муж вернулся в комнату. Несколько секунд — никаких звуков, ни шагов, ни слов. Только напряжённая тишина, из которой невозможно было понять, ушёл ли Эрик навсегда или просто… ушёл.

А Марта сидела в ванной, одна, босиком, на холодной ванне, без штанов, с полотенцем в руке, с гулким звоном пустоты в ушах. Всё уже произошло, без её участия — как она и хотела, но она ещё не могла это осознать.

В ушах звенело так, будто Марта забралась прямо под колокол кафедрального собора, отбивающего полдень. Гул накрыл её, заполнив изнутри, и она больше не была уверена, слышала ли вообще что-то, или это уже была какая-то внутренняя вибрация, протест нервной системы, крик души.

Холодный поток прошёлся сквозняком внутри её тела — от самых ушей, вдоль позвоночника, в самые кончики пальцев ног. Особо остро — в обожжённую. И невыразимо пусто стало вокруг.

Не так. Всё должно было быть не так. Они не должны были встретиться. Никогда!

Она была не готова к этому. Этого не могло случиться. Она столько раз проигрывала в голове возможные сценарии, обдумывала слова, жесты, интонации. Но ни один из них не включал в себя это столкновение двух миров — её прошлого и её настоящего — прямо здесь, в её коридоре, в самый канун Рождества.

Первый импульс — ступор. Второй — паника. А затем — гнев. Пронзительный, жгучий, горячий, как ошпаренная кожа.

Как он мог? Он снова всё решил за неё. За