Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская

Кем же он выставил её перед Эриком?

О Господи… Эрик…

Он ведь даже не знал всей её истории. Не знал, что у неё есть муж, что муж здесь оказался случайно. Что они фактически в разводе. Что это муж предал её, бросил, оставил одну. Что она не выбрала его вновь. Что она ещё… выбирала. И, может быть, была в шаге от того, чтобы окончательно всё закончить. А теперь? Что он мог подумать? Как он теперь будет на неё смотреть, будет ли вообще?

Злость пульсировала в висках, гремела в груди, прожигала глаза изнутри. Сердце колотилось так, будто пыталось разорвать грудную клетку, вырваться на свободу — может быть, сбежать от всего этого, от невыносимого, унизительного настоящего.

Как она могла быть такой наивной? Как могла, даже на секунду, впустить его обратно? Пустить в этот дом, в своё — пусть ещё хрупкое, не до конца восстановленное — «я»? Он всегда находил нужные слова. Он был убедительным. Превосходным манипулятором. Он мог внушить, что спасает тебя, даже если сам тебя топил обеими руками. И она опять почти попалась на его крючок, почти попала в мастерски расставленные сети.

Марта стиснула зубы. Она хотела кричать, швырять, разрушать. Но не могла. Всё замерло внутри неё. Было только одно — острая, жалящая досада и нестерпимое чувство вины.

Перед собой. И перед Эриком.

Эрик… Он ведь принёс ей ёлку. Помнил. Хотел порадовать. Просто сделать приятно. И вот как его встретили. Вот как она позволила его встретить. Перед самым Рождеством. После всех разговоров, после всех шагов навстречу он нашёл у неё в квартире другого мужчину. Мужа. А его самого унизительно выставили в роли незадачливого горе-любовника.

А она? Она просто сидела в ванной, беспомощная, как узница, отрезанная от всего важного. Она даже не попыталась вмешаться. Не сделала ничего. И пусть в том была своя логика, своя причина — Эрик ведь об этом не узнает. Он увидел только фасад. Услышал только то, что ему сказал муж. Его версию событий.

Гнев сменился отчаянием. Холодная пустота заполнила её изнутри. Её трясло — теперь уже не от боли и не от воды, а от бессилия и отвращения к самой себе. Она наощупь потянулась к одежде, с трудом попыталась натянуть влажные, скомканные и запутанные штаны, но не смогла. Что-то внутри подсказывало: времени больше нет. Что-то должно произойти.

И тогда — шаг. Один, едва слышный. Халат — на плечи. Рука — на дверную ручку. Порыв…

В коридоре стояла тишина, звенящая и плотная, как морозный воздух. Дверь была плотно закрыта, ни шороха за ней, ни голоса — словно всё, что произошло, было частью дурного сна, плодом больного воображения.

Но Марта чувствовала: это не сон. Это была реальность — холодная, как кафель в ванной. Она застыла на пороге ванной, запахивая на себе махровый халат, как доспех, и сделала шаг вперёд, будто проходя через невидимую границу.

Её взгляд сразу упал на ёлку. Та стояла в углу у самой входной двери — маленькая, перевязанная простой бечёвкой, с лёгкой пеленой снега и льда на ветках, который уже начал таять и стекать на пол каплями. Обыкновенное деревце, ничем не примечательное — и в то же время оно казалось ей символом чего-то важного, почти священного. Подарок, не требующий слов. Прощание без объяснений. Или, может быть, наоборот, надежда, оставленная у двери. От него. От Эрика.

Марта стояла и смотрела на ёлку, пока не почувствовала, как в груди что-то смещается, становится на место. Будто всё, что ещё вчера казалось спутанным клубком боли и тревоги, вдруг прояснилось и вытянулось в прямую линию. Она знала. Знала, что решение уже принято — не здесь, не сейчас, а, возможно, в ту минуту, когда она услышала, как была брошена фраза: «Я её муж».

Больше не было ни страха, ни сомнений. Впервые за много месяцев её шаг был твёрдым. И не потому, что боль ушла — нет, она всё ещё жгла внутри. Просто теперь Марта знала, кто она, чего она хочет, и кто не имеет права больше решать это за неё.

Она провела пальцами по прохладной иголке верхней ветки — ёлка плакала. Ёлка, но не Марта. Она повернулась в сторону комнаты, медленно вошла в неё. Воздух там был густым и тягучим, словно напитанным невидимым дымом — не запахом, а ощущением чужого присутствия, которое хотелось стереть, выветрить, уничтожить. На подлокотнике кресла стояла чашка, которую она приготовила ранее. Он сам сходил на кухню и взял единственную полную чашку, пока она была в ванной. И пил из неё, словно ничего не случилось.

Муж сидел в кресле, развалившись в ленивой позе самодовольного наблюдателя. Его ноги были вытянуты вперёд, руки небрежно переплетены на животе. Он не смотрел на Марту — делал вид, что рассматривает что-то в окне. Но она видела краем глаза: он знал, что она войдёт именно так, и ждал этого момента. Уверенный в себе. Как игрок, получивший на руки козыри и теперь ожидающий, когда противник начнёт делать ошибки, которые его в итоге и погубят.

Марта остановилась у дверного косяка и посмотрела на него.

— Ты ведь понял, кто это был? — спросила она ровно, почти буднично, словно уточняя время следующего автобуса у постороннего человека на остановке.

Он поднял глаза. На его лице промелькнуло что-то — возможно, немного наигранное удивление, возможно, презрение, но скорее всего — удовлетворение своим театральным финалом.

— Конечно, — ответил он, усмехнувшись. — Это был он? Очень мило. Такая трогательная сцена. Почти как в кино.

Она не отвечала. Просто смотрела на него.

— Ты ведь не собираешься меня винить за то, что защитил нашу семью? — продолжал он уже другим тоном, будто понимая, что начал праздновать победу слишком рано. — Мы же семья. Я поступил правильно. Убрал лишнее. Вернул нас к истоку. К тому, что важно.

Он стал путаться в ролях, то почти лебезил, то говорил уверенно, напыщенно, словно произносил речь перед невидимой публикой, предвкушая бурные аплодисменты. И в этот момент Марта поняла, что у неё больше нет ни капли сомнения. Ни капли тепла, ни грамма жалости.

Она сделала шаг вперёд, выпрямилась, и что-то в её взгляде изменилось — исчезла былая мягкость. Исчезла растерянность. На её лице появилось то, чего он не видел никогда прежде — решимость.

— Ты ошибся, —