Разбитая осколками - Айрин Крюкова

— Ну, мы же скоро увидимся, — сказал Джеймс, глядя на меня с лёгкой улыбкой. — Я приеду в Лондон в ближайшее время, проверю, как ты там устроилась.

— Буду ждать, — ответила я, и в уголках губ появилась теплая улыбка.

— И не забудь, — вставил папа, — мы всегда на связи. И если что-то понадобится… звони сразу, не стесняйся.

— Знаю, — кивнула я, сжимая ремешок сумки.

Когда объявили посадку, мы все поднялись. Папа аккуратно забрал у мамы спящую Тею, передал мне, и я прижала её к себе. Она чуть завозилась, но снова уснула, уткнувшись носиком мне в шею.

— Всё будет хорошо, — тихо сказала мама, поправляя мне шарф. — И полёт, и Лондон.

Мы все крепко обнялись, обменялись лёгкими шутками, и я направилась к выходу на посадку.

Джеймс напоследок подмигнул и сказал:

— Ладно, не забудь приготовить мне английский чай, когда приеду.

— Обязательно, — рассмеялась я и шагнула в проход.

Дальше проверка билетов, коридор, ведущий к самолёту, и мысль, что совсем скоро я снова окажусь там, где всё началось… и где всё, возможно, продолжится.

Внутри самолёта пахло чем-то стерильным, перемешанным с ароматом кофе, который раздавался откуда-то из первой секции. Мягкий, чуть гулкий шум двигателей уже отдавался в груди, будто напоминая, что назад дороги нет. Я осторожно устроилась на своём месте у окна, положив сумку с детскими вещами под сиденье, а Тею, всё ещё укрытую пледом, прижала к себе так, чтобы её головка была на уровне моего сердца.

Она спала, но я понимала, что долго это не продлится. Слишком много непривычных звуков, запахов, движений вокруг. Люди всё ещё рассаживались, где-то рядом глухо хлопали отсеки для ручной клади, стюардессы в идеально выглаженной форме с улыбкой проверяли ремни безопасности пассажиров.

Я пристегнула свой ремень, но Тее ремень не надевали. Вместо этого стюардесса принесла небольшой дополнительный ремешок, который пристёгивался к моему. Она, видимо, часто это делала, но всё равно внимательно посмотрела на нас и тихо сказала:

— Если что-то понадобится, позовите.

Я кивнула, поблагодарив.

Самолёт начал медленно двигаться по полосе. Я посмотрела в иллюминатор. И вот, момент: ускорение, лёгкий толчок, сердце ушло в пятки. Тея зашевелилась, сморщила носик и открыла глаза. В них была растерянность, но не страх. Она издала тихий, протяжный звук, и я тут же прижала её крепче, покачивая на руках.

— Всё хорошо, малыш, — шептала я ей прямо в макушку. — Это просто самолёт, ничего страшного.

К моему удивлению, она не закричала, как я ожидала, а лишь тихонько повозилась, пока мы не набрали высоту. Но спустя минут двадцать, когда шум двигателей стал равномерным, а мы уже летели над облаками, она всё же заплакала. Не истерично, а как будто напоминая, что ей нужна мама.

Я расстегнула сумку, достала бутылочку с молочной смесью и, держа её одной рукой, начала кормить. Она жадно схватила соску, и через пару минут уже смотрела на меня снизу вверх, будто спрашивая: «Ну что, мы здесь надолго?» Я чуть улыбнулась и продолжала её покачивать.

Рядом сидевший мужчина в наушниках украдкой бросал взгляды на нас, но без раздражения. Скорее с любопытством. Через проход пожилая женщина, заметив, как я укутываю Тею, тихо произнесла:

— Какая крошка… даже не верится, что выдержит такой полёт.

— Надеюсь, — мягко ответила я.

Время в полёте тянулось странно. Часы казались медленными, но каждая маленькая забота о Тее заполняла минуты полностью. Она ещё пару раз тихонько заплакала, но быстро успокаивалась, как только я брала её на руки, прижимала к груди и покачивала. Я мысленно благодарила её за это, ведь я готовилась к худшему, к многочасовой истерике, а получила почти спокойный полёт.

Иногда я просто сидела, глядя в иллюминатор на небо и белые облака, и думала: как же странно. Мы летим в тот город, который стал для меня и местом боли, и, возможно, новой жизни. Тея тихонько сопела, её дыхание было ровным, и это успокаивало меня больше, чем любые мысли о будущем.

За час до посадки она снова проснулась. На этот раз не плакала, а просто смотрела вокруг, шевеля крохотными пальчиками, будто пыталась дотянуться до яркого света в салоне. Я показала ей свой палец, и она крепко обхватила его ладошкой. Это был такой простой, но невероятно трогательный момент, что я почувствовала, как что-то тёплое и тяжёлое распирает грудь изнутри.

Когда капитан объявил о снижении, я снова крепче укутала её в плед. Взлёт она перенесла почти без слёз, но я знала, что посадка может быть сложнее. И действительно, как только самолёт начал терять высоту, Тея заплакала чуть громче, чем раньше. Я стала тихо шептать ей на ухо, чуть покачивая, и, к счастью, она снова успокоилась, уткнувшись в меня.

Через несколько минут мы коснулись земли. Мягкий толчок, лёгкий скрип шасси, и в салоне раздались облегчённые вздохи. Я тоже почувствовала, как напряжение отпускает. Мы сделали это.

Я посмотрела на Тею. Она уже снова спала, будто весь этот полёт был для неё всего лишь долгой прогулкой на руках.

Когда двери самолёта наконец открылись, в салон ворвался прохладный, чуть влажный лондонский воздух с едва заметным привкусом дождя. Я подняла сумку с детскими вещами, перекинула её через плечо и аккуратно взяла Тею на руки. Она чуть приоткрыла глаза, но, убедившись, что всё ещё в моих объятиях, снова уткнулась в меня и задремала.

Мы медленно продвигались в толпе к выходу. Пассажиры спешили, кто-то уже звонил родным, а я держала свою крошку так, словно всё вокруг могло ей помешать. Паспортный контроль мы прошли без проблем, офицер лишь мельком взглянул на нас, и я направилась к залу прилёта.

И вот, сквозь стекло я заметила её. Джаконда. Она стояла, вытянув шею, вглядывалась в толпу, а потом вдруг замерла, узнав меня. Лицо её озарилось такой искренней радостью, что у меня внутри всё дрогнуло.

— А-а-а! — воскликнула она и рванулась навстречу, оттолкнув пару человек, мешавших пройти. — Боже, Ария! — она буквально врезалась в меня в объятиях, прижав так крепко, что я чуть не потеряла равновесие. — Ты не представляешь, как я скучала!

— Я тоже скучала, — выдохнула я, сжимая её в ответ. — Даже больше, чем думала.