Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь - Алиса Владимировна Громова

И посреди этого унылого серо-зеленого хаоса — Дамиан Барский. В своем идеально скроенном черном пальто, расстегнутом, чтобы был виден костюм, стоивший больше, чем все оборудование в этом холле вместе взятое. Он выглядел здесь инородным телом. Хищником из другой экосистемы, случайно забредшим в загон для овец.

— Дамиан Александрович, — я попыталась высвободить руку, но его пальцы лишь сжались крепче. — Пожалуйста, вам не нужно… Вы же заняты. Я сама. Правда. Спасибо, что подвезли, но дальше я…

— Где регистратура? — перебил он, игнорируя мой лепет. Его взгляд сканировал помещение, не задерживаясь на людях, словно они были мебелью.

— Вон там, но там очередь, и… — начала я, надеясь, что вид очереди из пятнадцати человек отпугнет миллиардера.

Наивная.

Дамиан не стоял в очередях. Очереди рассасывались перед ним сами, повинуясь законам физики денег.

Он потянул меня к стойке, бесцеремонно огибая бабушку с палочкой и мужчину с перевязанной рукой.

— Мужчина, вы куда⁈ — взвизгнула женщина в пуховике. — Тут люди стоят!

Дамиан даже не повернул головы. Он подошел к стеклянной перегородке и постучал костяшками пальцев по мутному стеклу. Звук вышел сухим, властным.

Медсестра подняла на него глаза, полные профессионального раздражения, открыла рот, чтобы гаркнуть «Ждите!», но осеклась.

Что-то в его лице заставило слова застрять у неё в горле. Может быть, ледяной холод серых глаз. Может быть, та самая аура власти, которую невозможно подделать.

— Смирнов Михаил, — произнес он четко. — Поступил по скорой полчаса назад. Три года. Подозрение на аппендицит. Где он?

Я замерла, чувствуя, как сердце колотится о ребра, пытаясь сломать грудную клетку. Он назвал фамилию. Мою фамилию.

Да, это логично. Я сказала «племянник». Значит, сын сестры или брата. Фамилия может совпадать.

Но он назвал его возраст. Три года.

Дамиан умел считать. Три года назад была та самая ночь.

«Успокойся, — приказала я себе, кусая губу до крови. — У половины страны фамилия Смирновы. А детям свойственно рождаться. Это совпадение. Просто совпадение. Он не догадается».

— Вы кем приходитесь ребенку? — спросила медсестра, наконец справившись с оцепенением и натягивая маску вахтера. — Информацию даем только законным представителям.

— Я спонсор, — отрезал Дамиан. — А это, — он кивнул на меня, бледную как смерть, — его тетя. И единственный представитель, который сейчас в состоянии говорить. Где ребенок?

— Он в смотровом боксе номер четыре. Врач сейчас подойдет. Ждите в коридоре.

— Нет, — Дамиан достал из кармана бумажник. Не толстый, но из кожи аллигатора. Вытащил визитку — черную, матовую, с золотым тиснением. Положил на стойку. — Мы не будем ждать в коридоре. Мне нужна платная палата. Одноместная. Лучшая, что у вас есть. И заведующий отделением. Сейчас.

Медсестра взяла визитку двумя пальцами, словно это была радиоактивная пластина. Прочитала. Её глаза округлились.

— Барский? Тот самый… «Астра Холдинг»?

— У вас одна минута, — он посмотрел на свои часы. — Время пошло.

Она схватила телефонную трубку, забыв про очередь, про правила, про всё на свете.

— Алло? Сергей Викторович? Тут… тут к Смирнову пришли. Да. Нет, не родители. Спонсоры. Очень… очень серьезные. Да, я поняла.

Я стояла рядом, чувствуя себя марионеткой. Моя воля была парализована страхом. Я должна была остановить это. Я должна была крикнуть: «Не смейте! Это мой сын! Уходите!».

Но я молчала. Потому что у меня в кармане вибрировал телефон с пятьюстами тысячами рублей, которые спасут жизнь моему ребенку. И потому что часть меня — та слабая, испуганная женская часть — была безумно благодарна, что кто-то большой и сильный взял этот кошмар на себя.

— Идем, — Дамиан снова взял меня под локоть, уводя от стойки.

— Куда? — пискнула я.

— В четвертый бокс. Ты же слышала.

Паника накрыла меня цунами. Четвертый бокс. Там Миша.

Миша, у которого такие же глаза. Миша, который в три года уже умеет хмурить брови точь-в-точь как мужчина, который сейчас тащит меня к нему.

— Нет! — я уперлась ногами в пол, тормозя подошвами туфель. — Дамиан Александрович, вам нельзя туда! Там… там инфекция! Карантин! И вообще, это детский бокс, вы… вы в пальто!

Он остановился, глядя на меня с недоумением, смешанным с раздражением.

— Смирнова, ты бредишь? Какой карантин при аппендиците?

— Я… я сама, — затараторила я, чувствуя, как по спине течет холодный пот. — Вы сделали достаточно. Более чем. Вы оплатили палату, вы договорились с врачом. Спасибо вам! Огромное спасибо! Но дальше… это семейное дело. Понимаете? Семейное. Ребенок испугается чужого дяди.

Я говорила слишком быстро, слишком громко. Мой голос срывался на визг.

Дамиан прищурился. Он сканировал мое лицо, и я видела, как в его мозгу крутятся шестеренки. Он чувствовал ложь. Он чуял страх, который был глубже, чем просто тревога за здоровье.

— Ты чего-то боишься, — произнес он медленно, понизив голос. — Чего именно, Лена?

Он впервые назвал меня по имени. Не «Смирнова». Лена.

От этого звука у меня подогнулись колени.

— Я боюсь за него, — прошептала я правду, которая была лишь верхушкой айсберга. — Ему больно. Ему страшно. Он маленький. Он хочет к ма… к тете.

Дамиан молчал долгую секунду. В его глазах что-то мелькнуло. Тень сочувствия? Или воспоминание?

— Хорошо, — кивнул он наконец. — Иди. Я подожду здесь врача и оформлю документы на палату. Но если через десять минут мне не доложат, что его перевели в VIP — я разнесу эту богадельню по кирпичику.

Я едва не расрыдалась от облегчения.

— Спасибо. Я… я быстро.

Я развернулась и побежала по коридору, стуча каблуками. Мимо каталок, мимо медсестер.

Четвертый бокс. Дверь приоткрыта.

Я влетела внутрь, как ураган.

Маленькая комната, кафель, кушетка. На кушетке, свернувшись калачиком под казенным одеялом, лежал мой сын. Рядом сидела мама — моя мама, которая, видимо, успела приехать на такси раньше.

— Леночка! — мама вскочила, прижимая руки к груди. Она плакала. — Господи, ты приехала! Врачи говорят, нужно резать, но у них нет анестезиолога хорошего, говорят, ждать надо, а у него температура…

Я не слушала. Я бросилась к кушетке.

— Миша… сынок…

Он открыл глаза. Серые. Любимые. Затуманенные болью.

— Мама… — прошептал он сухими губами. — Животик болит.

— Сейчас, мой хороший, сейчас все пройдет, —