Наследник для Миллиардера. Ты (не) сбежишь - Алиса Владимировна Громова

Он отстранился и посмотрел мне в глаза с торжествующей жестокостью.

— У тебя есть ровно пять минут, чтобы рассказать мне все самой. До того, как мне пришлют файл. Если соврешь сейчас — я уничтожу тебя. Если скажешь правду… возможно, мы договоримся.

Пять минут.

Это много или мало? Чтобы выпить чашку кофе — мало. Чтобы разрушить жизнь, которую я строила по кирпичику три года, — более чем достаточно.

Телефон в руке Дамиана коротко вибрировал, отсчитывая секунды. Экран загорался, гас, снова загорался. С каждым этим миганием моя надежда на спасение таяла, как снег на раскаленном асфальте.

Я посмотрела на маму. Она сидела на диване, закрыв лицо руками, маленькая, испуганная фигурка в старом пальто. Она не могла меня защитить. Никто не мог. Я была одна против катка, который звался Дамианом Барским.

— Две минуты, — произнес он. Его голос был пустым, лишенным эмоций. Это пугало больше, чем крик. — СБ работает быстро. Они уже нашли записи из роддома. Через минуту у меня будет скан карты роженицы.

— Не надо, — прошептала я. Горло саднило, словно я наглоталась битого стекла.

— Тогда говори. Сама.

Я закрыла глаза. Глубокий вдох. Воздух пах стерильностью и дорогим парфюмом моего палача.

Бежать некуда. Врать — значит подписать себе смертный приговор. Если он узнает все из бумаг, он уничтожит меня за ложь. Если я скажу сама… Может быть. Один шанс на миллион. Может быть, в нем есть хоть капля человечности.

— Марины не существует, — слова падали с губ тяжелыми камнями. — У меня нет сестры. Я единственный ребенок в семье.

Дамиан не шелохнулся. Только мышца на его челюсти дернулась, выдавая напряжение.

— Дальше.

— Миша… — голос сорвался, и я зажмурилась, чтобы сдержать слезы. — Миша — мой сын. Мой. Я родила его три года и два месяца назад. В роддоме номер шестнадцать.

— Отец? — хлесткий удар словом.

Я открыла глаза и посмотрела прямо на него. В эти серые, невозможные глаза, которые я видела каждое утро в лице своего ребенка.

— Ты знаешь ответ, Дамиан. Ты сам его назвал. Родинка.

Тишина.

Она была такой плотной, что казалось, у меня лопнут барабанные перепонки. Слышно было только гудение ламп дневного света и далекий писк какого-то прибора за дверями операционной.

Дамиан медленно опустил руку с телефоном. Он смотрел на меня так, словно видел впервые. Не как на сотрудницу. Не как на женщину, которую можно зажать в лифте. А как на врага, который нанес удар в спину.

— Три года, — произнес он тихо. В этом шепоте было столько яда, что можно было отравить океан. — Ты скрывала моего сына три года. Где мы встретились?

— Ты не помнишь, — горькая усмешка искривила мои губы. — Конечно, ты не помнишь. Это был экономический форум. Банкет в «Астории». Я была волонтером, разносила бейджи. Ты был… уставшим. И пьяным. Ты перепутал меня с кем-то из эскорта. Или просто не стал разбираться.

Его брови сошлись на переносице. Он пытался вспомнить. Я видела, как он перебирает файлы в своей памяти. Безуспешно. Для него это была просто ночь. Эпизод. Для меня — вся жизнь.

— Я пыталась сказать тебе утром, — продолжила я, чувствуя, как прорывается плотина обиды, которую я держала годами. — Я оставила записку с номером телефона. Но ты не позвонил. Я пришла в твой офис через месяц, когда узнала о беременности. Меня даже на порог не пустили. Твоя охрана сказала: «Вас таких у Дамиана Александровича десяток в неделю, идите лесом, девушка».

Я шагнула к нему, движимая отчаянием.

— Что я должна была сделать? Броситься под твою машину? Подать в суд? У меня не было денег даже на адвоката! Я выбрала растить его сама. Тихо. Мирно. Не требуя от тебя ни копейки!

— Ты украла у меня три года, — перебил он. Его голос стал громче, жестче. Он наступал на меня, заставляя вжаться лопатками в стену. — Ты лишила меня права знать. Права видеть, как он делает первый шаг. Как он говорит первое слово. Ты решила за меня, Смирнова. Кто дал тебе такое право?

— Я его мать! — крикнула я ему в лицо. — Я защищала его! От твоего мира! От таких, как та стерва в приемной, которая вышвырнула меня! От скандалов! Я хотела ему спокойной жизни!

— Спокойной жизни? — он ударил ладонью о стену рядом с моей головой. Я вздрогнула. — В съемной квартире? В долгах? Когда он мог иметь все? Лучших врачей, лучшие школы, безопасность! Сегодня он мог умереть в районной больнице, если бы я случайно не оказался рядом! Это твоя «защита»?

Его слова били наотмашь. Потому что он был прав. Отчасти. Моя гордость чуть не стоила Мише здоровья.

— Я… я справлялась… — прошептала я, но уверенности в голосе уже не было.

Дамиан навис надо мной. Его лицо было в сантиметре от моего. Я видела каждую пору на его коже, видела ярость, клокочущую в глубине его зрачков.

— Справлялась? — он усмехнулся. Зло. — Ты живешь от зарплаты до зарплаты. Ты врешь всем вокруг. Ты создала карточный домик, Лена. И сегодня я его сдул.

Он отстранился, резко, словно мое присутствие стало ему противно. Прошел по холлу, расстегивая ворот рубашки, словно ему не хватало воздуха.

— Что теперь? — спросила я в пустоту. — Вы уволите меня? Отберете его?

Дамиан остановился у окна. За стеклом сгущались сумерки. Дождь усилился, превращая город в размытое серое пятно.

— Отобрать? — он повернулся. Его лицо снова стало непроницаемой маской бизнесмена. Холодной. Расчетливой. — Суды длятся годами. Грязь в прессе. Скандалы. Это повредит акциям холдинга. И психике… Миши.

Он произнес имя сына с странной интонацией. Собственнической.

— Тогда что? — я сжала руки в замок, чтобы унять дрожь.

— Мы поступим иначе, — он подошел ко мне. Теперь в его движениях не было ярости, только холодная целеустремленность. — Ты хотела сохранить работу? Ты ее сохранишь. Ты хотела денег? Ты их получишь.

— В чем подвох? — я не верила ему. Бесплатный сыр только в мышеловке, а Дамиан Барский был самым опасным конструктором мышеловок.

— Подвох в том,