Альфа: право первой ночи - Мила Дуглас

по которой ты еще дышишь, — он делает паузу, давая мне осознать, — потому что ты моя жена. Моя самка. Ты принадлежишь мне теперь не только по праву пары. Ты принадлежишь мне по праву молчания. По праву этой лжи, которую я сейчас начинаю плести ради тебя.

Я открываю глаза и смотрю на него. В горле пересохло, облизываю губы.

— Ты будешь делать все, что я скажу. Без вопросов. Без споров. Твое тело, твои мысли, даже твое дыхание с этого момента — моя собственность. Я могу дать тебе пространство. Или могу затянуть поводок так, что ты забудешь, как дышать без моего разрешения.

Лиам наклоняется, и его лицо оказывается в сантиметре от моего. В его янтарных глазах нет ни капли жалости. Только стальная уверенность и мой приговор.

— Ты рада, мышонок? Ты хотела свободы? Вот она. Внутри клетки, которую ты построила себе сама. Теперь успокойся. И пойдем в нашу спальню. Примешь душ, немного придешь в себя.

Он выпрямляется и ждет. Я с трудом поднимаюсь, ноги не слушаются. Рубашка сползает с плеча, открывая синяк на руке — его пальцы. Я иду, спотыкаясь, по направлению к его — нашей? — спальне. Шаги звучат эхом в пустом коридоре.

Подхожу к двери ванной комнаты.

— А ты куда? — бормочу я, услышав его шаги за спиной.

— Мне тоже надо смыть с себя всё, — отвечает он просто. — И я хочу сделать это вместе.

— Нет, — вырывается у меня хриплый протест. Я останавливаюсь, оборачиваюсь. — Нет. Ты не можешь…

— Еще как могу, — перебивает он. Все тем же спокойным, не терпящим возражений тоном. — Я напомнил тебе правила собственности, Мара. Или ты уже забыла, чья кровь на твоих руках и чья ложь тебя сейчас прикрывает?

Я сжимаю челюсти, прикусываю щеку до боли. Поворачиваюсь и бреду дальше. В его апартаменты. В его ванную, огромную, облицованную темным камнем.

Он включает воду в душе. Пар быстро заполняет пространство. Он, не церемонясь, стаскивает с меня рубашку. Я стою, отвернувшись, скрестив руки на груди, пытаясь сохранить последние крохи стыда. Он раздел меня сам. Я вижу его отражение в запотевающем зеркале — мощное тело, широкие плечи, сильный торс, руки с выступающими венами, руны-татуировки, которые создают на теле ореол хозяина тьмы. Моей тьмы, которая поглотит меня.

Лиам направляет меня под струи из лейки душа. Горячая вода обжигает кожу. Я вздрагиваю. Он берет гель, наносит его на мои плечи, спину. Его руки моют меня тщательно, но не грубо. Смывает кровь, пот, запах страха и смерти. Я дрожу под его прикосновениями — не от холода, а от абсолютного, всепроникающего собственничества. От бессилия. Он проходит руками по моим волосам, по шее, по рукам, смывая с каждого пальца следы того, что я натворила.

Я не выдерживаю. Что-то щелкает внутри.

Резко разворачиваюсь к нему лицом. Вижу его спокойное, сосредоточенное лицо так близко. И я плюю...прямо ему в лицо. Теплая слюна смешивается с водой и стекает по его скуле.

Он замирает на секунду. А потом… смеется. В его глазах вспыхивает что-то вроде дикого одобрения.

— Ах ты… — он не стирает плевок.

Одной рукой он хватает меня за мокрые волосы у затылка, чувствительно, но не больно, и резко притягивает к себе. Его губы находят мои в поцелуе, который не имеет ничего общего с нежностью. Лиам атакует, захватывает меня снова и снова. Я пытаюсь вырваться, стиснув зубы. Он сильнее. Его язык грубо пытается проникнуть в мой рот. И тогда я кусаю. Со всей ненависти, что во мне есть.

Я чувствую вкус его крови — горячей, соленой, — она заполняет мой рот.

Лиам отстраняется, прикоснувшись пальцами к губам. Смотрит на кровь. Никакой злости. Только все то же ледяное веселье.

— Ох, Мара, — выдыхает он, произнося мое имя как клятву.

И затем его ладонь со всей силы опускается на мою ягодицу. Звонкий шлепок раздается под сводами душа, боль обжигает влажную кожу. Я вскрикиваю от неожиданности.

— Дерзкая сучка...Мне ты нравишься такая, моя Мара, — говорит он, его голос снова низкий и властный. Он держит меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Не забывай ни на секунду обо всем, что произошло здесь сегодня. Твоя жизнь, жизнь твоего брата-полукровки и твоих родителей висит на волоске. А при всех… ты будешь вести себя прилично. Как положено покорной, преданной жене, которая счастлива быть со своим Альфой. Поняла?

Я не отвечаю. Просто смотрю на него, на кровь на его губе, на его безумие, ставшее моей реальностью.

Лиам ждет. И я, наконец, киваю. Один раз. Коротко. Он отпускает меня, хлопает по бедру — уже почти нежно.

— Прекрасно. Теперь давай закончим. И будем спать. Завтра тебя ждет первый день в новой реальности.

Глава 8. Лиам

Первый день лжи прошел. Я наблюдал за ней. За тем, как она улыбалась старейшинам, кивала женщинам, брала меня под руку с таким видом, словно я ее единственный защитник. Хотя так и есть. Давление должно было раздавить ее. Но она держалась. В ее глазах стоял лед, а в улыбке дрожала едва уловимая паника, но она держалась. Это восхищало. И бесило одновременно. Мара сильнее, чем кажется.

В спальне я отбросил роль заботливого супруга. Я был максимально нежен весь день. Подавал ей платок, поправлял прядь волос, говорил тихие, ласковые слова на людях. Она смотрела на меня с немым удивлением, так будто увидела призрак. Пусть смотрит. Она не знает меня настоящего. Видит то, что я позволяю. Что ей положено видеть.

Ночь. Я захожу в спальню. Она уже в постели, отвернувшись к стене, такая маленькая и беззащитная. Сегодня я не хотел ее трогать. Но руки сами тянутся к ней.

Я не говорю ни слова. Просто опускаюсь на кровать, чувствую, как ее тело напрягается, она вся съеживается. Я прикасаюсь к ее шее губами. Мара вздрагивает. Я облизываю своего мышонка, сначала шея, чтобы почувствовать ее бешеный пульс. Она не двигается. Но это не пассивность. Это молчаливая ненависть, которая волнами расходится по нашей спальне.

Я перехожу к ее груди, беру в рот один сосок, кусаю — не больно, но ощутимо. Второй рукой сжимаю ее левую грудь. Мара резко втягивает воздух и пытается отстраниться.

— Тише, мышонок, — говорю я, одной рукой легко прижимаю ее запястья к матрасу над головой, а вторую так и оставляю на ее груди. — Расслабься. Сегодня я не наказываю.

Теперь рука движется вниз. Она стискивает зубы. Я глажу ее самый чувствительный бугорок, не