Новогодняя ночь для ледяного генерала - Кайра Бардо

Эдмунд медленно встал.

— Нехмар?

— Генерал собирает войска, Ваше Величество. Просит подкрепление.

Король отдал приказы быстро и четко. Мобилизовать резервы, отправить гонцов к союзникам, закрыть южные границы. Прекратились балы и приёмы. Теперь в зале оставался только Эдмунд и его ближайшие советники. Карты разложили на столах.

Нехмар предложил встретить врага у Железных холмов, разбить авангард, отбросить остальных за границу. План выглядел разумным. Советники одобряли.

Я видел ловушку.

Холмы были идеальным местом для засады. Узкие проходы, скалистая местность, невозможность манёвра для крупных сил. Северяне знали эту землю, охотились там веками. Они заманят армию вглубь, отрежут пути отступления, уничтожат по частям.

"Нет! Укрепляйте восточный фланг! Перекрывайте горные перевалы! Это ловушка, идиоты!"

Слова бились о сомкнутые губы, не находя выхода. Нехмар указывал на карты уверенно, Эдмунд смотрел, хмурясь. На секунду его взгляд скользнул в мою сторону.

Пожалуйста. Пожалуйста, послушай инстинкт. Ты знаешь, что бы я сказал.

Эдмунд со вздохом кивнул.

— Делайте как предлагаете, генерал.

Я завопил внутри. Ярость, отчаяние, беспомощность смешались в кипящий котёл, который некуда было излить. Они уходили, унося с собой приказ, который обречет тысячи людей на смерть.

Но всё, что я мог, это стоять и смотреть.

* * *

Первое поражение пришло через три недели.

Нехмар потерял треть армии, отступил к реке. Эдмунд бледнел, выслушивая донесения, но держался. Отправил подкрепление, приказал укрепить позиции.

Потом было второе поражение. Северяне форсировали реку, обошли фланг, разгромили арьергард. Армия отступала к столице, потрепанная, деморализованная.

В третьем большом сражении Нехмар был убит. Вождь северян сразил его в рукопашной схватке. Остатки армии бежали, бросая знамёна.

За месяц Эдмунд постарел на десять лет. Лицо осунулось, глаза ввалились. Он отдавал приказы механически, без прежней уверенности: запереть ворота, готовиться к осаде, молиться богам о чуде.

Однажды ночью он пришёл в зал, подошёл ко мне и встал рядом. Долго молчал.

— Ты бы знал, как их остановить. — голос его был тихий, надломленный. — Ты бы увидел ловушку. Спас их всех.

Он прислонился лбом к моей груди, плечи затряслись.

Внутри я рыдал вместе с ним.

* * *

Варвары пришли на рассвете.

Грохот таранов в ворота разбудил замок. Крики снаружи, вой боевых труб, лязг оружия. Я видел, как гвардейцы баррикадировали двери зала, таскали мебель, сбивали балки. Эдмунд стоял у трона в полных доспехах, седой, измождённый, но с мечом в руке.

Старый, но всё ещё король.

Двери продержались час. Потом трещина пошла по дереву, балки затрещали, кто-то закричал, и створки вылетели внутрь, разнесённые ударом тарана.

Северяне хлынули в зал.

Огромные, в шкурах и костяной броне, размалёванные боевой раскраской. Они выли, размахивали оружием, топтали ковры грязными сапогами. Гвардейцы бросились навстречу.

Резня была короткой и жестокой. Я видел каждый удар, каждую смерть. Кровь лилась на мраморный пол, растекалась тёмными ручьями между плитами. Крики раненых смешивались с рёвом нападавших.

Эдмунд убил троих. Меч в его руках двигался точно, смертельно, как в молодости. Но годы взяли своё. Он был медленнее. Молот вождя северян опустился на его грудь, сминая доспехи вместе с рёбрами.

Король упал.

Я кричал. Изо всех сил, какие оставались в замёрзшем теле, я кричал, рвал голос, бился о стены ледяной тюрьмы.

Бесполезно.

Эдмунд лежал в нескольких шагах от меня в луже крови, глаза открыты, смотрят в потолок. А я даже не мог отвести взгляд.

* * *

Варвары пировали и грабили замок всю ночь.

Срывали гобелены, крушили мебель, волокли сундуки с золотом. Пили вино из королевских погребов, орали песни, дрались между собой из-за добычи. Трон разбили, украшения сорвали, камни выковыряли из металла.

Тело Эдмунда оттащили к стене, бросили в угол, как мешок с мусором.

Один из варваров заметил мою статую. Подошёл, ткнул копьём в грудь. Древко отскочило, издав звенящий звук. Он нахмурился, позвал других.

Они собрались вокруг, рассматривали, обсуждали на своём гортанном языке. Один узнал меня, выкрикнул имя.

— Амарилл!

Ненависть в голосе была осязаемой. Плевок попал мне в лицо, стёк по щеке. Другие подхватили имя, рычали, тыкали оружием.

Молодой вождь пробился сквозь толпу. Лицо изрезано шрамами, борода заплетена в косы. Он посмотрел мне в глаза, и я узнал его черты. Похож на того, кого я убил при Кровавом Броде. Сын или, может быть, внук.

Вождь рыкнул что-то, размахнулся молотом.

Удар пришёлся в грудь. Вибрация прошла по всему телу, но магический лёд не треснул. Второй удар, третий – по лицу, плечам. Вождь бил снова и снова, рычал от ярости, но статуя стояла нетронутой.

Он бросил молот. Расстегнул штаны.

Струя мочи ударила в грудь, потекла вниз, собиралась лужей у ног. Воины хохотали, подбадривали, некоторые присоединились. Унижение было абсолютным, полным, хуже любой пытки, хуже смерти.

Я умолял богов убить меня. Стереть сознание. Дать хоть каплю милосердия.

Но боги молчали.

* * *

Варвары ушли, забрав всё, что представляло ценность. Замок опустел. Только мёртвые остались, разбросанные по залу, покрытые мухами.

Я остался один среди трупов.

Потом пришли крысы. Шуршали в углах, грызли тела. Запах разложения становился гуще день за днём, въедался в камни, пропитывал воздух. Я не мог дышать, но всё равно чувствовал его, где-то на краю восприятия.

Ветер выл в разбитых окнах. Дождь заливал пол, смывая кровь, унося грязь. Город внизу тоже умирал. Дым поднимался над сожжёнными кварталами, крики разносились в ночи.

Мир рушился вокруг меня, а я стоял и смотрел, свидетель конца, бессильный что-либо изменить.

Понимание пришло медленно, просачивалось сквозь защиту, которую разум ещё пытался выстроить. Никто не придёт. Никто не освободит меня. Я буду стоять здесь один, осознавая каждую секунду, каждую минуту бесконечности, раскинувшейся передо мной. Не в силах пошевелиться. Не в силах заговорить. Не в силах даже сойти с ума.

Абсолютное одиночество.

И тогда я понял.

Лейрис не превращала меня в лёд из мести. Она не хотела просто убить или изуродовать. Её проклятие было точнее, острее. Хирургически точным ударом в самое больное место.

Я всю жизнь избегал близости. Презирал привязанности. Считал их слабостью, недостойной высшего существа. Строил стены из холодной гордыни, отгораживался от всех — от людей, от эльфов, даже от тех немногих, кто пытался пробиться сквозь броню моего презрения.

Я выбрал одиночество. Возвёл его в добродетель.

И она дала мне его. Навечно.

Вечность в абсолютной изоляции, где я буду видеть мир, слышать голоса, наблюдать жизнь, но никогда не смогу к ней прикоснуться. Где я буду кричать,