Пышка против, или Душнилам вход воспрещен! - Юлия Обручева

тяжелый вздох справа от меня. — Движение должно приносить радость. Не нужно насиловать себя беговой дорожкой, если вы ее ненавидите. Включите любимую музыку, танцуйте перед зеркалом в одних трусах и безразмерной футболке! Потянитесь, как кошечка, сходите на долгую прогулку в парк с подружкой. Ваше тело скажет вам спасибо за эту мягкую заботу.

Справа раздается звук, средний между фырканьем моржа и кашлем старого дизельного двигателя.

— Мягкую заботу, — эхом отзывается Тимур. В его баритоне столько сарказма, что им можно резать металл. — Доброе утро, страна. Соня забыла вам сказать главное: если после тренировки вы не выползаете из зала на четвереньках, моля о пощаде, — вы не тренировались. Вы просто вспотели в красивых лосинах.

Я возмущенно поворачиваюсь к нему.

— Тимур, это вредный миф! Спорт — это не боль!

— Спорт, Соня, это девиз: «Нет боли, нет результата», — чеканит он, поигрывая бицепсом, который нагло выпирает из-под рукава поло. — Нет боли — нет прогресса. А танцы перед зеркалом в белье годятся только для того, чтобы собрать лайки в соцсетях, а не для укрепления сердечно-сосудистой системы.

На пульте истерично мигает кнопка звонка. Я нажимаю ее первой, опередив руку Арбатова на миллисекунду.

— Радио «Ритм», здравствуйте! — звонко говорю я.

— Здравствуйте, Соня, Тимур... — раздается в наушниках унылый женский голос. — Это Оля. Я вот слушаю вас и не знаю, что делать. Я хочу активности, правда. Но я ненавижу бегать. Я пробовала ходить в зал, но там эти железки, все пыхтят, мне страшно и скучно. А двигаться надо, сидячая работа...

Арбатов хищно придвигается к микрофону.

— Оля, все очень просто, — его голос звучит как приказ главнокомандующего. — Выкидываете из лексикона слово «скучно». Покупаете кроссовки. Выходите на улицу и бежите. Сначала легкие легкие выплевываете, потом открывается второе дыхание. Просто берете себя в руки, сжимаете зубы и потеете, пока не полюбите этот процесс. Дисциплина бьет мотивацию!

Я вижу, как Оля на том конце провода мысленно сжимается в комочек от такого напора. Ну уж нет! В мою смену диктатуры не будет!

— Стоп! — командую я и резко бью по кнопке на пульте звукорежиссера.

Запрограммированный джингл обрывается, и вместо него в эфир на полную громкость врывается жгучая, ритмичная кубинская сальса. Трубы ревут, барабаны отбивают бешеный ритм.

Тимур вздрагивает и непонимающе смотрит на меня. А я вскакиваю со своего кресла прямо в студии.

— Оля! И все, кто нас сейчас слушает! — кричу я поверх музыки. — Встаем! Прямо сейчас, где бы вы ни были! На кухне, в офисе, в пробке! Поднимаем руки и начинаем крутить бедрами! Раз-два-три, раз-два-три!

Я начинаю пританцовывать прямо у микрофона, размахивая руками. За стеклом аппаратной наш продюсер Слава сначала в ужасе хватается за голову, а потом... начинает неуклюже приседать в такт и покачивать плечами.

— Тимур, присоединяйся! — я смеюсь и делаю танцевальный шаг в его сторону. — Растряси свои суставы!

Арбатов сидит в кресле с абсолютно каменным лицом.

Музыка гремит, я танцую, Слава за стеклом исполняет что-то похожее на макарену, а Тимур смотрит на нас так, словно оказался в эпицентре дурдома.

Я плавно увожу музыку на фон и, задыхаясь от смеха, говорю в микрофон:

— Вот это, Оля — активность! И никакой боли! Только эндорфины!

— Клоунада, — мрачно резюмирует Тимур, когда я с победным видом плюхаюсь обратно в кресло. — Вы сожгли ровно пятнадцать калорий, Соня. И потеряли остатки достоинства. Фитнес — это работа, а не вот это махание руками.

Я прищуриваюсь. Во мне просыпается чистый, неразбавленный азарт.

— Ах, махание руками? — я подаюсь вперед. — Знаешь что, Арбатов? Раз уж мы такие принципиальные, давай проверим наши теории на практике. Пари! В прямом эфире, при свидетелях!

В глазах Тимура вспыхивает опасный огонек. Он тоже подается вперед.

— Внимательно слушаю условия, фея.

— В эти выходные, — я отчеканиваю каждое слово, — я прихожу на твою территорию. На эту твою... тяжелую тренировку по кроссфиту. И доказываю, что гибкость и выносливость важнее тупой груды мышц.

— Принято, — он хищно улыбается, предвкушая мою смерть под штангой. — Но в воскресенье ты ведешь меня на свою территорию. Куда пойдем? Танцевать в трусах перед зеркалом?

— Лучше, — я коварно улыбаюсь. — Воздушная-йога. Йога в гамаках, подвешенных к потолку. Посмотрим, как твое «нет боли, нет прогресса» поможет тебе грациозно сложиться в позу летучей мыши и не запутаться в шелковой тряпке.

Слава за стеклом хватается за живот, давясь от беззвучного смеха при мысли о Тимуре в розовом гамаке.

— Договорились, — рычит Арбатов, протягивая мне свою огромную ладонь через стол. — Тот, кто сдастся первым или откажется выполнять упражнение, в понедельник в прямом эфире признает правоту победителя. И покупает кофе всей редакции месяц.

Я смело вкладываю свою руку в его. Его ладонь горячая и твердая как камень.

— Готовься к поражению, Арбатов. И купи эластичные бинты.

— До понедельника, страна, — бросает Тимур в микрофон, не разрывая нашего рукопожатия. — В следующем эфире мы расскажем вам, как Соня плакала над гирей.

—...Или о том, как Арбатов застрял в гамаке и звал на помощь МЧС! — парирую я, и красная табличка «В ЭФИРЕ» гаснет.

Глава 8

Суббота начинается катастрофически рано.

Промышленная зона на окраине города встретила меня серым небом, запахом дешевого кофе из автомата и кирпичным зданием старого склада, переоборудованного под зал кроссфита или, если по-русски, то по перекрестным тренировкам.

Вывеска гласила лаконично и угрожающе: «АНГАР». Никаких тебе «уютных фитнес-клубов», розовых стен или аромаламп.

Я стою перед дверью, и мое сердце колотится где-то в районе горла.

На мне — новенькие, тугие компрессионные лосины цвета «электрик» и технологичная футболка, которая должна отводить влагу. Забегая наперед скажу, что она не справится.

Я поправляю высокий хвост и мысленно даю себе пинок.

Назад пути нет.

Моя гордость — это все, что у меня осталось после вчерашнего эфира. Я толкаю тяжелую металлическую ручку и захожу внутрь.

Боже мой.

Внутри пахнет резиной и концентрированным, первобытным потом.

Грохочет музыка, от которой вибрируют барабанные перепонки — какой-то яростный, тяжелый рок.

Повсюду свисают цепи, кольца, стоят стойки с чудовищно тяжелыми штангами.

И люди.

Люди здесь не занимаются.

Они выживают.

Они красные, мокрые, хрипят, стонут и бросают на пол железо с таким звуком, будто рушится мир.

Тимур находится в самом центре этого безумия.

Он в черной майке-алкоголичке, которая выгодно подчеркивает... ну, скажем так, все.

Его плечи покрыты бисеринками пота, волосы мокрые, а на лице — выражение такой звериной концентрации, что мне хочется развернуться и убежать.

Он замечает меня.

Его брови взлетают вверх, и на лице появляется