Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

бесконечные коридоры больниц, запах антисептиков и месяцы, когда её жизнь висела на волоске, тонком, как паутина. Я помнила обрывки разговоров: Даниэль тогда был еще подростком, но именно тогда в нем что-то сломалось. Он перестал быть просто братом. Он стал надсмотрщиком. Сторожем, который решил, что если он хоть на секунду сомкнет веки, мир ворвется и заберет её.

— Он пообещал себе, что больше никаких сюрпризов не будет, — продолжала Софи, глядя на бассейн. — Никаких случайностей. Всё — люди, эмоции, события — должно быть под его контролем. Особенно мои чувства.

— И я для него — очередная брешь в обороне, — закончила я.

Она посмотрела на меня внимательно, почти с жалостью.

— Ты для него — неизвестная переменная. А Даниэль ненавидит неопределенность. Она его бесит.

— Обнадеживает, — процедила я.

Софи виновато улыбнулась.

— Я не прошу тебя его любить. И уж точно не прошу подставлять вторую щеку. Просто… не пускай это глубоко под кожу. Он не против тебя лично. Он просто слишком боится за меня.

Я кивнула, хотя каждое слово во мне протестовало. Понимание причин не делало его холод менее режущим. Я понимала, почему он не верит словам, почему предпочитает контроль диалогам. Почему он сразу режет по живому, не дожидаясь воспаления. Но это не давало ему права вытирать об меня ноги.

— Я не злюсь на него, Софи, — сказала я тихо, глядя в темноту сада. — Но и делать вид, что всё нормально, не стану. Я не собираюсь проживать свою жизнь, вечно доказывая ему, что я не угроза.

Софи коснулась моим плечом своего. Жест поддержки.

— Это справедливо. Если он перегнет палку — это будет его война. Не твоя. Спасибо, что пришла. Для меня это чертовски важно.

— Ты — единственная причина, по которой я еще не уехала, — ответила я честно.

Она улыбнулась — той самой открытой, светлой улыбкой, ради которой когда-то врачи совершали невозможное. Софи ушла к гостям, а я осталась стоять, понимая одну паршивую вещь: я больше не могла ненавидеть Даниэля вслепую. Теперь я видела его мотивы.

Но это не означало, что я позволю ему решать, где моё место на его территории. Или в этой жизни.

7

Университетские коридоры душили меня. Слишком много света, слишком много фальшивого студенческого гомона и запаха старой бумаги, который сегодня казался мне запахом тлена. Я шла к кабинету профессора Джонатана, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Колени подкашивались, а в висках пульсировало: «Реанимация. Мама. Отчисление».

Мир схлопывался до размеров этой душной приёмной.

Джонатан сидел за своим столом, похожий на старого, сытого стервятника. Он даже не поднял головы, когда я вошла. Его равнодушие было физически ощутимым, оно лишало кислорода.

— Профессор, я принесла документы из больницы… — мой голос прозвучал жалко. Тонко. В этом стиле, в этой жизни — слабость была грехом.

— Мисс Элин, избавьте меня от ваших оправданий, — отрезал он, наконец подняв взгляд. В его глазах не было сочувствия, только скука хищника, которому лень добивать жертву. — Ваши семейные драмы не отменяют учебный план. Вы пропустили ключевой зачет. Для таких, как вы, место на кассе, а не в аудитории. Идите. Приказ об отчислении будет подписан к вечеру.

Внутри что-то оборвалось. С коротким, сухим треском. Я стояла, глядя на него, и не могла пошевелить ни единым мускулом. Горло сдавило спазмом, а в глазах потемнело. Всё. Конец.

Я вышла в коридор на негнущихся ногах, едва не врезавшись в кого-то. Хотелось просто сползти по стене и исчезнуть.

— Опять ищешь повод для драмы, Элин?

Этот голос. Низкий, вибрирующий, пробирающий до самых костей.

Даниэль.

Он стоял у окна, прислонившись спиной к подоконнику, скрестив на груди мощные руки. На нем был дорогой темно-серый пиджак, который идеально подчеркивал разворот его тяжелых плеч. Он выглядел здесь чужим — слишком опасным, слишком статусным для этих стен. Хищник, зашедший на детскую площадку.

Я замерла. Внутри всё вспыхнуло — от унижения, от злости и от того странного, пугающего напряжения, которое всегда возникало рядом с ним.

— Что ты здесь делаешь? — выдохнула я, пытаясь сглотнуть ком в горле.

Он медленно, по-хозяйски окинул меня взглядом. От его внимания не укрылось ничего: ни мои дрожащие руки, ни покрасневшие глаза.

— У меня дела в ректорате. Но я вижу, ты зря теряешь время, — он оттолкнулся от подоконника и сделал шаг ко мне. Пространство между нами мгновенно наэлектризовалось. — Опять скулила в кабинете, надеясь на жалость?

— Я не скулила! — я вскинула подбородок, хотя сердце в груди билось так сильно, что казалось, ребра вот-вот треснут. — У моей мамы…

— Мне плевать, что у твоей мамы, — Даниэль подошел вплотную, нависая надо мной, обдавая запахом дорогого парфюма и ледяной уверенности. Он схватил меня за запястье — не больно, но так крепко, что я поняла: не вырвусь. — Я же говорил тебе: такие, как ты, не умеют бороться. Ты только и можешь, что разваливаться на куски и ждать, пока кто-то придет и соберет тебя.

Его пальцы обжигали кожу. Я чувствовала, как по позвоночнику бежит дрожь — не от страха, а от этой невыносимой, давящей силы.

— Отпусти, — прошипела я, глядя ему прямо в глаза — холодные, как обсидиан.

— Сначала научись не выглядеть так, будто тебя только что вышвырнули на помойку, — его голос стал тише, опаснее. Он склонился к моему лицу так близко, что я видела каждую темную искорку в его зрачках. — Ты же сильная. По крайней мере, так говорит Софи. Так начни вести себя соответствующе, а не как побитая собака.

Он резко отпустил мою руку, и я едва не покачнулась.

— Стой здесь, — приказал он. Это не была просьба. Это был приказ, не терпящий возражений.

Даниэль развернулся и, не оборачиваясь, вошел в кабинет профессора Джонатана. Без стука. Хозяйским жестом захлопнув за собой дверь.

Я осталась стоять в пустом коридоре, слушая, как бешено колотится сердце. Внутри всё горело. Что он задумал? Унизить меня еще сильнее? Или…

8

Дверь за Даниэлем закрылась с таким глухим, окончательным звуком, будто в склепе задвинули каменную плиту. Я осталась стоять в пустом коридоре, прижавшись спиной к холодной стене. Воздуха катастрофически не хватало. В груди всё