Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

Минуты тянулись, как расплавленный свинец. Тишина была пугающей, тяжелой, почти осязаемой. Я представляла, как Джонатан — этот мелкий тиран, привыкший ломать жизни студентов ради собственного эго, — сейчас сталкивается с чем-то по-настоящему первобытным. Даниэль не был профессором. Он не был чиновником. Он был силой, против которой не существовало аргументов в академическом кодексе.

Я посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали. На запястье, там, где он меня держал, кожа до сих пор пульсировала жаром. Его прикосновение было как клеймо — властное, не оставляющее выбора. «Такие, как ты, не умеют бороться». Слова Даниэля резали глубже, чем все издевки Райана. Потому что в них была пугающая правда: я действительно разваливалась. Каждый раз, когда жизнь била под дых, я сворачивалась калачиком, ожидая конца.

Прошло не больше десяти минут, когда замок щелкнул.

Дверь распахнулась. Первым из кабинета вышел Джонатан. Точнее, он не вышел — он буквально вылетел, бледный как полотно. Пот катился по его вискам, галстук был чуть сбит набок, а руки судорожно сжимали какую-то папку. Он даже не посмотрел в мою сторону. Профессор, который еще четверть часа назад называл меня «мусором», теперь выглядел как человек, только что увидевший свою смерть. Он промчался мимо, едва не задевая меня плечом, и скрылся за поворотом коридора, почти срываясь на бег.

А затем в проеме появился Даниэль.

Он выглядел так, будто просто зашел выпить чашку кофе. Спокойный, безупречный, пугающе холодный. Пиджак на его плечах сидел идеально, ни одна складка не выдавала того, что сейчас происходило за закрытыми дверями. Но в его глазах… в них всё еще полыхал тот самый обсидиановый огонь.

Он не торопился. Даниэль медленно подошел ко мне, сокращая расстояние до той черты, где его аура начинала подавлять волю. Я снова почувствовала этот запах — дорогой табак, горький парфюм и сталь. Запах мужчины, который никогда не просит разрешения.

— Можешь идти, — его голос вибрировал в пространстве между нами, заставляя внутренности сжиматься. — Твой зачет принят. Ведомость исправлена. Джонатан вдруг осознал, что был излишне строг. Наверное, это было внезапное озарение.

Я сглотнула, пытаясь найти голос. Горло саднило, как после долгого крика.

— Что… что ты ему сказал?

Даниэль едва заметно усмехнулся. Эта улыбка не предвещала ничего хорошего — она была ледяной и острой, как лезвие ножа.

— Я просто напомнил ему, что его карьера в этом университете зависит от моего настроения. А мое настроение сегодня… крайне неустойчивое.

Он сделал еще один шаг, заставляя меня вжаться в стену. Его близость была почти физически болезненной. Он был слишком огромным, слишком живым для этого стерильного коридора.

— Твои проблемы решены, Элин. Ты не вылетишь. Твоя мать может спокойно лежать в своей реанимации, зная, что ее дочь — не никчемная неудачница. По крайней мере, на бумаге.

Я вскинула на него глаза, полные слез и ярости одновременно.

— Почему? Зачем тебе это нужно было? Чтобы я чувствовала себя еще более жалкой?

Даниэль молниеносно сократил последние сантиметры. Его рука взметнулась вверх, упираясь в стену прямо над моей головой. Он навис надо мной всей своей мощью, лишая всякой возможности для маневра.

— Ты правда думаешь, что я сделал это из жалости? — прошипел он мне в самые губы. — Я не знаю такого слова. Жалость — это для слабых. А я ненавижу слабость.

Его взгляд медленно, почти намеренно скользнул по моему лицу, останавливаясь на моих губах, которые я непроизвольно закусила. Воздух между нами стал густым, наэлектризованным до предела. Я видела каждую темную искорку в его зрачках, видела, как ходят желваки на его челюсти.

— Я сделал это по одной причине. Софи. Она места себе не находит из-за твоих драм. Она переживает за твою учебу больше, чем за собственное сердце. А я не терплю, когда моя сестра нервничает.

Он склонился еще ниже, так что я почувствовала жар его тела сквозь ткань своего тонкого свитера.

— Но не вздумай решить, что это подарок. Я ничего не даю просто так. Никогда.

Внутри меня всё замерло. Тот самый «долг», о котором я боялась думать, обрел очертания.

— Что ты хочешь? — мой голос сорвался на шепот.

Даниэль усмехнулся, и на этот раз в его взгляде мелькнуло что-то еще более пугающее — хищный интерес. Он медленно убрал руку от стены и кончиками пальцев коснулся моего подбородка, заставляя смотреть на него. Его кожа была горячей, обжигающей.

— Ты теперь должна мне, Элин. Не Софи. Мне. — Его пальцы чуть сильнее сжали мою челюсть, фиксируя голову. — Ты — моя личная переменная. И когда мне понадобится, чтобы ты сделала что-то для меня… ты это сделаешь. Без вопросов. Без истерик. Без своего привычного «я не могу». Ты поняла?

Дыхание перехватило. Я чувствовала себя пойманным зверем, на шее которого медленно затягивается ошейник. Он не предлагал сделку. Он озвучивал условия моей капитуляции.

— Ты… ты чудовище, — выдохнула я, хотя сердце предательски пропустило удар от странного волнения, смешанного с ужасом.

— Я реалист, — Даниэль отпустил мой подбородок, но не отошел ни на миллиметр. — Ты хотела спасения? Ты его получила. Но за всё в этой жизни нужно платить.

Он отступил на шаг, и я внезапно почувствовала себя так, будто меня лишили опоры. Холод коридора ударил в лицо, заменяя его жар. Даниэль поправил манжеты пиджака, снова превращаясь в безупречного, недоступного бога.

— Иди домой, Элин, — бросил он, разворачиваясь. — Умойся. Выглядишь паршиво. И помни: я не люблю ждать, когда предъявляю счета.

Он пошел прочь по коридору, уверенной, тяжелой походкой. Его шаги гулко отдавались в тишине, вбивая гвозди в мою новую реальность. Я смотрела ему в спину — на этот разворот плеч, на эту абсолютную, сокрушительную уверенность.

Я спасена. Университет остался за мной. Но цена… Цена оказалась такой, что я не была уверена, не лучше ли было просто уйти на кассу в супермаркет.

Потому что Даниэль не был Райаном. Райан хотел моего внимания. Даниэль… Даниэль хотел контроля. Полного. Абсолютного. И теперь у него был законный повод его требовать.

Я сползла по стене, закрывая лицо руками. Пахло сталью и табаком. Его запахом. И это пугало меня больше всего на свете.

9

Вечер вползал в квартиру липким туманом. Я сидела на полу в прихожей, не снимая