Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

— Красивое приобретение, Даниэль. Но не слишком ли хрупкое для наших дел?

Даниэль усмехнулся. Его рука на моей талии скользнула ниже, пальцы властно впились в бедро, сминая шелк платья. Этот жест был настолько интимным и собственническим, что я едва не вскрикнула.

— Хрупкость обманчива, Маркус. Она именно такая, какая мне нужна. Покорная там, где нужно, и… — он сделал паузу, его взгляд на мгновение встретился с моим, — послушная. Ведь так, Элин?

Я заставила себя кивнуть. Мои ногти впились в собственные ладони. Я должна была играть. Должна была быть его идеальным аксессуаром.

— Да, Даниэль, — выдохнула я, и мой голос прозвучал как шелест опавших листьев.

Вечер превратился в изощренную пытку. Мужчины обсуждали цифры, контракты и влияние, но всё это было лишь фоном. Настоящая битва происходила здесь, под столом и в каждом жесте Даниэля.

Он демонстрировал меня как трофей. Когда подали вино, он сам поднес бокал к моим губам, заставляя пить под его пристальным взглядом. Когда я пыталась отстраниться, его хватка на моем плече становилась стальной, почти болезненной.

— Пей, — приказал он шепотом, и я подчинилась, чувствуя вкус терпкого красного вина, которое теперь казалось мне кровью.

В середине ужина Маркус внезапно подался вперед, прищурившись.

В середине ужина Маркус внезапно подался вперед, прищурившись. В его взгляде проскользнуло нечто скользкое, от чего у меня по спине пробежал холод. Он смотрел не на Даниэля. Он смотрел на меня — прямо, не скрывая плотоядного интереса, словно выискивал изъян в дорогой ткани.

— Послушная, говоришь? — Маркус осклабился, обнажая идеально белые зубы. — А мне казалось, я видел эту девчонку пару недель назад в дешевом баре на окраине. Она выглядела… скажем так, далеко не такой покорной. Скорее, жалкой. Кажется, она рыдала на плече у какого-то сопляка.

Воздух в VIP-зале мгновенно застыл. Я почувствовала, как кровь отлила от лица. Тот вечер. Райан. Он тогда перебрал с алкоголем, чем сильно меня напугал.

Пальцы Даниэля, покоившиеся на моем бедре, на мгновение замерли, а затем впились в кожу с такой силой, что я едва подавила стон. Я чувствовала, как от него исходит ярость — густая, темная, как грозовая туча. Но это была не ярость защитника. Это была ярость владельца, чью вещь посмели выставить в невыгодном свете.

— Ее прошлое меня не интересует, Маркус, — голос Даниэля прозвучал пугающе тихо. — Меня интересует только то, как она ведет себя в моих руках.

Он медленно повернул голову ко мне. Его взгляд — тяжелый, обжигающий — пригвоздил меня к месту. В нем не было ни капли поддержки. Только требование.

— Ты ведь не собираешься меня расстраивать, Элин? — он произнес это почти нежно, но я видела, как ходят желваки на его челюсти. — Расскажи Маркусу, что стало с тем «сопляком».

Я сглотнула. Горло саднило, а сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. Я понимала: если я сейчас промолчу или задрожу, Даниэль уничтожит меня прямо здесь, не дожидаясь конца ужина.

— Его больше нет в моей жизни, — мой голос был надтреснутым, но я заставила его звучать твердо. — Он был ошибкой. А ошибки… Даниэль учит меня исправлять.

Маркус хмыкнул, явно разочарованный моей стойкостью, но Даниэль… Даниэль удовлетворенно сузил глаза. Его рука скользнула выше, по моей спине, и остановилась на затылке. Он грубо, по-хозяйски притянул меня к себе, заставляя уткнуться носом в изгиб его шеи. Я почувствовала запах его кожи — раскаленный металл и горький табак.

— Она быстро учится, — бросил он партнерам, и в его тоне прорезалось неприкрытое торжество.

Остаток ужина прошел как в бреду. Мужчины вернулись к своим контрактам, но я больше не слышала ни слова. Всё мое существо было сосредоточено на руке Даниэля, которая теперь собственнически лежала на моей шее, поглаживая большим пальцем чувствительную кожу за ухом. Этот жест не был лаской. Это была демонстрация контроля. Каждое его движение говорило: «Ты принадлежишь мне. Твой позор — мой. Твоя жизнь — моя».

Когда мы наконец вышли из ресторана, ночной воздух показался мне ледяным. Даниэль вел меня к машине, не ослабляя хватки. Он не открыл мне дверь — он буквально втолкнул меня в салон внедорожника и сел рядом, заполняя собой всё пространство.

Тишина в машине была взрывоопасной. Как только водитель тронулся, Даниэль резко схватил меня за подбородок, поворачивая лицом к себе.

— Еще раз, — прошипел он, и его глаза в полумраке казались двумя черными дырами, — Ты поняла для чего это все сейчас было?

11

Я смотрела в его глаза, задыхаясь от близости и той ярости, что вибрировала в каждом его мускуле. Хватка на подбородке была болезненной, стальной. Даниэль не просто злился — он доминировал, выжигая во мне остатки сопротивления.

— Чтобы… чтобы унизить меня? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё дрожит.

Даниэль усмехнулся — коротко, зло, обнажая зубы в оскале. Он придвинулся еще ближе, так что я почувствовала кожей жар, исходящий от его тела.

— Чтобы ты поняла, Элин, — его голос стал тише, приобретая пугающую, вкрадчивую глубину. — Сегодня я одним звонком восстановил тебя в университете и заставил тебя играть роль моей “вещи”. Завтра я одним словом могу сделать так, что тебя не возьмут даже мыть полы в привокзальном туалете. Твоя жизнь сейчас висит на моем мизинце. И мне ничего не стоит его разжать.

Он усилил хватку, заставляя меня смотреть на него в упор, не давая отвернуться от этого обсидианового холода.

— Ты — ходячая катастрофа. Вечный источник слез для моей сестры. Сначала этот твой сопляк, потом твоя гордость, теперь твои семейные драмы… Софи слишком мягкая. Она принимает твою грязь на себя, а я этого не потерплю.

Его пальцы, лежавшие на моем колене, сжались так сильно, что я едва не вскрикнула.

— Послушай меня внимательно, Элин. Это был последний раз, когда Софи из-за тебя расстраивалась. Ты начнешь сокращать общение с ней. Сначала — реже звонить. Потом — реже видеться. А со временем ты исчезнешь из ее жизни окончательно. Тихо и без драм.

Холод. Настоящий, могильный холод разлился у меня внутри. Он не просто хотел владеть мной — он хотел лишить меня единственного человека, который любил меня по-настоящему. Единственной опоры.

— Ты не можешь этого требовать, — прошептала я, чувствуя, как по щеке катится слеза. — Софи —