Брат моей подруги - Виктория Вашингтон

знала почему. Каждый их шаг контролировался людьми Даниэля. Лекарства, аппаратура, даже диетическое питание — всё теперь шло по высшему разряду, за рамками возможностей обычной городской больницы.

Мама была под жестким наблюдением. У дверей её палаты теперь постоянно дежурил человек в штатском — вежливый, молчаливый и абсолютно непроницаемый. Он не пускал никого, кроме медицинского персонала и меня. Официально это называлось «обеспечением покоя пациента в критическом состоянии». На деле — это была граница, которую прочертил Даниэль.

Когда солнце окончательно залило коридор холодным осенним светом, Даниэль поднялся. Он выглядел безупречно, несмотря на бессонную ночь. Никакой щетины, никакой усталости — только всё та же пугающая, отточенная элегантность.

— Мне нужно уехать, Элин, — произнес он, подходя ко мне. Его голос был сухим и деловым. — Дела в филиале на севере не терпят отлагательств. Меня не будет неделю.

Внутри меня что-то предательски дрогнуло. Неделя. Семь дней без его тяжелого взгляда, без этого запаха стали и табака, без ощущения, что каждое мое слово взвешивается на весах его приговора. Это было похоже на амнистию.

— Я поняла, — выдохнула я, стараясь скрыть вспышку облегчения в глазах.

Но Даниэль был слишком проницателен. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, и я снова почувствовала себя маленькой и беззащитной.

— Не спеши радоваться, — он почти нежно коснулся пальцами моего подбородка, заставляя смотреть на него. — Мое отсутствие не означает твою свободу. Условия остаются прежними. Софи.

Его взгляд стал острым, как бритва.

— Если до моего возвращения я узнаю, что моя сестра хоть раз плакала из-за твоих проблем или чувствовала, что ты от неё что-то скрываешь — я вернусь раньше. И тогда наше соглашение будет пересмотрено не в твою пользу. Ты поняла меня?

— Да, Даниэль. Я поняла, — прошептала я.

— Помни: за каждым твоим шагом присматривают. Не потому, что я тебе не доверяю, — он усмехнулся, и в этой усмешке было больше угрозы, чем в любом крике, — а потому, что ты — ценный актив. А я привык беречь то, за что заплатил такую высокую цену.

Он отпустил меня и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Его шаги гулко отдавались в тишине коридора, пока окончательно не стихли за автоматическими дверями.

Я осталась одна. Впервые за эти бесконечные сутки я могла дышать полной грудью, но воздух казался мне каким-то разреженным.

Следующие несколько дней превратились в странный, сюрреалистичный марафон. Я разрывалась между лекциями в университете и больницей. Маме действительно становилось лучше. Она уже могла сидеть, её кожа приобрела более здоровый оттенок, а в глазах появилось прежнее тепло.

— Элин, детка, откуда всё это? — спрашивала она, обводя взглядом дорогую палату и современное оборудование. — Врачи говорят о каком-то благотворительном фонде…

— Да, мам, — лгала я, чувствуя, как внутри всё выгорает. — Фонд поддержки студентов. Мне повезло, что я учусь в этом университете. Не переживай об этом, просто поправляйся.

Каждое слово лжи давалось мне с трудом, но я видела, что она верит. Она хотела верить.

Самым сложным было общение с Софи. Она звонила каждый день, и мне приходилось разыгрывать идеальную версию самой себя. Я смеялась, обсуждала планы на выходные, врала про завалы в учебе — делала всё, чтобы она не заподозрила, в какой ад превратилась моя жизнь. Даниэль требовал, чтобы она была спокойна, и я выполняла это условие с мазохистским усердием.

Но по ночам, когда я возвращалась в свою пустую, холодную квартиру, я чувствовала себя загнанным зверем. Я знала, что за окном может стоять черная машина. Я знала, что мой телефон может прослушиваться. Даниэль был далеко, но его незримое присутствие ощущалось повсюду.

Это было время затишья. Но я знала характер таких людей, как он. Он не просто дал мне передышку. Он дал мне возможность привыкнуть к его «помощи», чтобы, когда он вернется, я уже не могла представить свою жизнь без этого золотого ошейника.

До его возвращения оставалось три дня. И я понимала, что с каждым часом я всё глубже увязаю в этой трясине лжи, из которой нет и не может быть выхода.

*** Моя квартира встретила Софи привычным запахом заваренного чая и старых книг, но для меня здесь всё изменилось. Софи же чувствовала себя как дома: она скинула туфли, заварила нам по чашке эрл грея и залезла с ногами на мой старый диван.

— Наконец-то мы одни, — выдохнула она, обхватывая чашку ладонями. — А то в последнее время ты какая-то неуловимая. Университет, больница... Элин, ты хоть спишь?

— Стараюсь, — я присела рядом, стараясь не выдать дрожь в руках.

Моя квартира, обычно казавшаяся тихим убежищем, сегодня была наэлектризована. Софи сидела на диване, поджав под себя ноги, и крутила в руках свой телефон. Она зашла «просто поболтать», но я видела, что за её напускной легкостью скрывается сталь.

— Знаешь, Элин, — она наконец отставила пустую чашку и посмотрела на меня в упор. — Удивительно, как тесен наш город. Сара — ну, ты помнишь Сару из параллельной группы? — видела тебя на прошлой неделе. Вечером. У «Атриума».

Холод. Настоящий, арктический холод разлился у меня в груди. Я замерла с чайником в руках, чувствуя, как пар обжигает кожу, но не могла пошевелиться.

— И она сказала, что ты была не одна, — Софи прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то пугающее. — Она клянется, что видела, как Даниэль помогал тебе выйти из машины. Темная куртка, его походка, его жесты... Она не могла ошибиться.

Я медленно поставила чайник на подставку. Нужно было говорить. Прямо сейчас.

— Софи, это... это было недоразумение, — я заставила свой голос звучать устало, а не испуганно. — Я столкнулась с ним случайно. Я была в том районе, искала подработку, а он... он просто увидел меня и настоял, чтобы я зашла поговорить. Ты же знаешь своего брата. Он не спрашивает. Он приказывает.

— Случайно? — Софи резко встала, её лицо исказилось от какой-то детской, но очень острой обиды. — Элин, ты же знаешь мое правило. Никто. Из моих подруг. Не смеет. Приближаться к Даниэлю. Я не хочу, чтобы вы обсуждали меня за моей спиной, не хочу, чтобы вы использовали нашу дружбу, чтобы подлизаться к нему! Он — мой брат, это мой мир! Если ты решила начать с ним заигрывать...

— О чем ты говоришь? — я