Развод. Он подарил ей кольцо. Я - ему развод - Анастасия Энковская

не закрывал дверь на оборот, как обычно. На нём была та же одежда, что вчера, только рубашка расстёгнута у ворота, лицо серое, глаза злые.

— Прекрасно, — сказал он. — Грабёж среди бела дня.

Мама вышла из спальни.

— Не драматизируйте, Кирилл. Вера забирает свои вещи и вещи ребёнка.

— Ребёнка? — он повернулся к детской. — Маша!

Дочь вышла с клеткой в руках. Семён внутри недовольно шуршал.

— Папа.

Кирилл тут же изменился. Лицо стало мягче. Голос тоже.

— Привет, мышка. Ты что, уезжаешь от папы?

Я почувствовала, как во мне что-то резко поднимается. Горячее.

— Не начинай.

Он даже не посмотрел на меня.

— Я с дочерью разговариваю.

Маша прижала клетку к себе.

— Мы пока у бабушки.

— Почему?

Она посмотрела на меня. Я хотела ответить, но мама опередила:

— Потому что взрослым нужно спокойно разобраться.

Кирилл усмехнулся.

— Взрослым? Здесь я вижу только одну взрослую сторону.

— Зеркало в ванной, — сказала мама. — Сходите, разочаруйтесь.

— Ирина Павловна, выйдите из моей квартиры.

— Из вашей? — мама улыбнулась. — Алла Борисовна будет рада этой формулировке.

Кирилл прищурился.

— Какая ещё Алла Борисовна?

— Адвокат, — сказала я.

Он посмотрел на меня так, будто я ударила его.

— Ты уже побежала к адвокату?

— Нет. Позвонила. Бегать буду позже, когда куплю удобные кроссовки.

— Вера, ты понимаешь, что делаешь?

— Это у тебя сегодня фраза дня?

— Ты разрушаешь семью.

Я засмеялась. Нервно, коротко, но засмеялась.

— Ты подарил другой женщине кольцо. Изменял мне. А семью разрушаю я?

— При ребёнке не надо.

— Тогда сам не начинай при ребёнке.

Маша тихо сказала:

— Я могу уйти в комнату.

Сердце сжалось. Я подошла к ней, присела.

— Да, зай. Собери учебники, хорошо? И корм Семёну.

— А папа не заберёт Семёна?

Кирилл вздохнул раздражённо:

— Господи, Маша, при чём тут хомяк?

Маша вздрогнула. Я выпрямилась.

— При том, что он её.

Кирилл провёл рукой по лицу.

— Ладно. Забирай хомяка. Это сейчас главное, конечно.

— Для неё — да.

— А для тебя главное что? Наказать меня?

— Нет. Развестись.

— Ты не сможешь.

Комната будто стала меньше. Мама шагнула вперёд, но я подняла руку. Не надо.

— Почему?

Кирилл посмотрел на мою сумку.

— Потому что ты не знаешь, как жить одна. Ты последние годы занималась домом, Машей и своими копеечными текстами. Ты правда думаешь, что сможешь содержать себя, ребёнка, платить ипотеку, судиться со мной?

Мама тихо сказала:

— Осторожнее.

Кирилл даже не повернулся.

— Я говорю правду.

— Нет, — сказала я. — Ты говоришь то, что годами хотел, чтобы я думала.

— Вера, будь реалисткой.

— Я и стала. Поэтому собираю вещи.

Он сделал шаг ко мне.

— Я могу сделать так, что Маша будет жить со мной.

Вот теперь мама не выдержала.

— Вы это сейчас серьёзно сказали при ребёнке?

Из детской донёсся тихий стук. Что-то упало. Кирилл побледнел, но сразу собрался:

— Я сказал, что мы должны решать вопрос цивилизованно.

— Нет, — сказала я. — Ты сказал: «Я могу сделать так». Повтори, если смелый. У меня диктофон включён.

Он замер. Первый раз за всё утро он выглядел не злым. Испуганным. Я достала телефон из кармана и показала экран. Запись шла. Мама медленно улыбнулась.

— Привет Алле Борисовне, — сказала она.

Кирилл сжал кулаки.

— Ты записываешь меня?

— Да.

— В собственном доме?

— В нашей квартире. При свидетеле. После угрозы ребёнком. Да, Кирилл. Записываю.

Он молчал несколько секунд. Потом резко сменил тон.

— Вера, послушай. Я сорвался. Не надо это раздувать.

— Конечно.

— Я не хочу войны.

— Тогда не начинай.

— Ты сама начала с адвокатом.

— Я начала защищаться.

Он смотрел на меня, и я видела, как в нём крутится привычная схема. Надавить — не получилось. Напугать — не получилось. Обесценить — не сработало. Теперь будет мягкость. Сейчас он вспомнит, как мы когда-то были счастливы.

— Вер, — сказал он тише. — Мы же не чужие.

Вот. По расписанию.

— Были не чужие.

— Не говори так.

— А как?

— Ты знаешь, сколько всего было хорошего.

— Знаю.

— Маша. Наша квартира. Дача. Твои родители, мои родители. Мы же семья.

— Серьезно?

Он вздрогнул.

— Я ошибся.

— Нет. Ты выбрал.

— Я запутался.

— В каталоге украшений?

— Вера.

— Кирилл, хватит. Я забираю вещи. Завтра адвокат свяжется с тобой по разводу и соглашению о Маше.

— Я не дам развод.

— Это не разрешение на ремонт кухни. Твоё «не дам» не работает.

— Думаешь?

— Да.

Он вдруг усмехнулся.

— Ты стала очень смелой за одну ночь.

— Нет. Просто ты вчера перестал быть тем, кого я боялась потерять.

Вот это попало. Он отвернулся к окну. Несколько секунд молчал. Потом сказал:

— Полина беременна.

Тишина стала такой плотной, что я услышала, как в детской Маша застёгивает молнию на рюкзаке. Мама выдохнула:

— Ах ты ж…

— Мам, — сказала я тихо.

Кирилл повернулся ко мне. Лицо у него было усталое. Почти несчастное. Если бы я не знала его так хорошо, могла бы пожалеть.

— Я не хотел, чтобы ты узнала так.

— А как хотел? После родов?

— Не надо.

— Что не надо? Считать сроки? Спрашивать, когда ты успевал? Интересоваться, почему выбирал кольцо со мной, если она уже носила твоего ребёнка?

— Я узнал недавно.

— И сразу купил кольцо.

— Ей было страшно.

Я смотрю на него и вдруг понимаю: всё. Вот прямо всё.

Ей было страшно.

А мне, значит, было нормально. Мне можно было проказать кольцо на чужой руке, беременную любовницу, угрозу дочерью, разговоры про «ты не справишься» — и я должна была, наверное, достать чай, сесть напротив и сказать: «Бедный Кирилл. Как же тебе тяжело между двумя женщинами и собственной совестью».

— Ей было страшно, — повторяю я.

— Да.

— А мне сейчас что, по-твоему?

Он открывает рот. Закрывает. Не знает. Впервые за утро — не знает, что сказать.

— Вера…

— Нет. Ты сейчас молчишь.

— Я должен был…

— Ты должен был не спать с другой женщиной, пока твоя жена думает, что у вас сложный период. Он сжимает переносицу.

— Я не могу всё изменить.

— И не надо. Я сама изменю.

Маша выходит из детской с рюкзаком, клеткой и пакетом корма. Лицо у неё бледное.

— Мам, я готова.

Сердце падает. Она слышала. Не всё. Но достаточно. Дети всегда слышат достаточно. Кирилл делает шаг к ней.

— Маш…

Она отступает ко мне. Маленькое движение. Почти незаметное. Но он видит. И я вижу, как это его бьёт.

— Зай, — говорит он мягко. — Ты же понимаешь, папа тебя любит?

Маша кивает. Слишком быстро.

— Пойдёшь ко мне?

Она смотрит на меня. Я не вмешиваюсь. Хотя внутри всё кричит.

— Я с мамой, — говорит она.

Кирилл резко бледнеет.

— Почему?

Маша прижимает клетку.

— Потому что мама плачет.