Гроза над Неаполем - Алексей Сергеевич Фирсов

глава пятая

Глава 5: Тени на горизонте

Безмятежное неаполитанское лето тысяча семьсот девяносто пятого года плавилось под палящим южным солнцем, но в прохладных, затененных залах нашей виллы всё чаще гуляли сквозняки тревоги.

После падения Робеспьера Франция, словно раненый, но всё еще смертельно опасный зверь, зализывала раны, готовясь к новому прыжку. Мы ждали вестей с севера, из Италии, где концентрировались республиканские войска, но настоящий удар пришел совсем с другой стороны. С востока.

В тот день на виллу прибыл экстренный дипломатический курьер из Петербурга.

Обычно прибытие почты из столицы Империи было для нас маленьким праздником: письма от друзей, светские сплетни, свежие выпуски «Санкт-Петербургских ведомостей». Но в этот раз курьер, загнавший трех лошадей на перевалах, выглядел так, словно привез весть о чуме. Он передал Василию Петровичу тяжелый кожаный пакет, опечатанный сургучом с двуглавым орлом, и без сил рухнул на стул в прихожей.

Граф заперся в своем кабинете. Он не выходил оттуда несколько часов.

Когда я, не выдержав давящей тишины, тихо приоткрыла дубовую дверь, то увидела мужа стоящим у открытого окна. В руке он сжимал измятый лист плотной бумаги. Его плечи, обычно расправленные с безупречной военной выправкой, сейчас казались сгорбленными под невидимой тяжестью.

— Василий Петрович? — позвала я, переступая порог. — Что-то случилось? Французы перешли Альпы?

Граф медленно обернулся. Его лицо было серым, а глубокие морщины у рта пролегли еще резче. Он посмотрел на меня так, словно пытался разглядеть в моих глазах спасение.

— Хуже, Анна, — голос мужа был глухим, лишенным привычных ироничных ноток. — Французы — это внешний враг. С ними можно воевать, с ними можно договариваться. Но то, что происходит дома...

Он подошел к столу и бросил письмо на зеленую сукно столешницы.

— Пишет граф Безбородко. Неофициально. По старой дружбе, — Василий Петрович тяжело опустился в кресло. — Императрица сдает, Аннушка. Здоровье Екатерины Алексеевны стремительно ухудшается. Ноги отекают так, что она с трудом ходит. Лекари скрывают правду, но при дворе уже началась тихая паника.

Мое сердце пропустило удар. Екатерина Великая.

Мой внутренний историк, мой безжалостный хронометр из двадцать первого века мгновенно выдал дату: ноябрь тысяча семьсот девяносто шестого года. Именно тогда она умрет. У нас оставалось чуть больше года. Всего лишь год до того, как Российскую Империю накроет тень ее наследника.

— И двор боится великого князя Павла Петровича? — тихо спросила я, подходя ближе и кладя руки на плечи мужа.

Граф горько усмехнулся, накрыв мою ладонь своей.

— «Боится» — это слишком слабое слово. Они в ужасе. Павел ненавидит свою мать, ненавидит весь ее двор, всех ее фаворитов и министров. Он годами сидит в своей Гатчине, муштрует солдат на прусский манер и копит желчь. Безбородко пишет, что как только Екатерина испустит последний вздох, Павел Петрович начнет уничтожать всё, что было ей дорого. И всех, кто был ей верен.

Василий Петрович поднял на меня уставшие, тревожные глаза.

— Понимаешь, что это значит для нас, Анна? Я — полномочный посол Императрицы. Человек ее эпохи. Я участвовал в перевороте, который возвел ее на трон и лишил жизни отца Павла, Петра Третьего. Как только Павел наденет корону, он примется за нас. Отставка — это лучшее, на что мы можем надеяться. Худшее — это Петропавловская крепость, каторга или Сибирь.

Я молчала, судорожно переваривая информацию. Ловушка, которую я предвидела, начала захлопываться. С одной стороны на Неаполь неумолимо надвигалась тень молодого генерала Бонапарта, с другой — из холодного Петербурга к нам тянулись мстительные руки будущего императора Павла.

И самое страшное — мы не могли просто сбежать. Мы были связаны дипломатическим статусом графа. Бегство означало бы государственную измену, лишение всех чинов и конфискацию оставшихся в России имений. А ведь на наших руках был Шарль — мальчик, чье существование делало нас мишенью номер один для всей революционной Франции.

— Мы оказались между молотом и наковальней, — прошептала я, глядя на карту Европы, раскинутую на столе. — Если мы останемся в Неаполе, нас могут достать французы. Если мы вернемся в Россию... нас уничтожит собственный император.

Василий Петрович встал и обнял меня. В его объятиях я искала защиты, но сейчас чувствовала, что он сам нуждается в поддержке не меньше моего.

— Мы не вернемся в Россию, пока Павел у власти. Я не позволю бросить тебя и Шарля в эту мясорубку, — твердо сказал граф. — Жозеф уже подготовил наши финансовые тылы в Англии. Если из Петербурга придет приказ о моем отзыве и аресте, мы используем наши британские связи. Мы станем невозвращенцами, Анна. Политическими изгнанниками.

Слово «изгнанники» прозвучало в тихом кабинете как приговор. Для русского вельможи, всю жизнь верой и правдой служившего Империи, добровольная эмиграция была равносильна потере чести. Но я видела, что ради моей безопасности и ради Шарля он был готов пожертвовать даже этим.

Я отстранилась и заглянула в его глаза, стараясь вложить в свой взгляд всю уверенность, на которую была способна.

— Мы не будем сдаваться раньше времени, Василий Петрович. Императрица еще жива. И пока она жива, вы — полномочный посол великой державы. У нас есть время. Жозеф переведет остатки активов. Мы подготовим запасные маршруты. Мы выжили в революционном Париже, неужели нас сломают дворцовые интриги Петербурга?

Граф слабо улыбнулся. Моя дерзость всегда действовала на него как лучшее лекарство.

— Ваша вера в нас, графиня, способна сдвинуть горы.

Вечером мы вышли на террасу. Солнце медленно садилось в воды Неаполитанского залива, окрашивая небо в тревожные, кроваво-красные и глубокие пурпурные тона. Везувий на горизонте казался черным, зловещим силуэтом.

Внизу, в саду, раздавался беззаботный смех Шарля, игравшего с собакой садовника. Он не знал ни о надвигающихся армиях, ни о грядущей смерти русской императрицы. Он просто наслаждался своим украденным детством.

Я прижалась к плечу мужа, глядя на этот великолепный, но пугающий закат. Наша неаполитанская иллюзия рая подходила к концу. На горизонте собирались тени, длинные и холодные, и я знала, что совсем скоро нам снова придется вступить в схватку с самой историей.

Глава шестая

глава 6.Письмо.

Тревога, поселившаяся на нашей неаполитанской вилле после письма графа Безбородко, висела в воздухе густым, удушливым туманом. Мы жили в ожидании неизбежного, понимая, что тучи над Петербургом сгущаются.

Но спустя