Целительница из иного мира - Вивьен Ламур

добавила морковку и лук-порей. Для души и аромата – щедрая горсть сушеных трав: что-то вроде чабреца и мяты. Никаких лавровых листьев или перца, но и это было уже целое богатство.

Я помешала варево деревянной ложкой. Оно густело на глазах, превращаясь из жидкого бульона в наваристую, ароматную похлебку. Запах стал еще насыщеннее, домашнее. Похлебка... Да, это было лучшее название. Ухой это можно было назвать лишь с большой натяжкой.

Мы ели, прислушиваясь к потрескиванию поленьев в очаге. Марта хлебала за обе щеки, с шумом прихлебывая из глиняной миски. Вдруг она поставила ее на стол с глухим стуком и вытерла губы рукавом.

— ВКУСНО, — прокричала она, но голос уже не был оглушительным ревом, а скорее громкой, хрипловатой речью. — РАНЬШЕ ТАК НЕ ВАРИЛА.

— Спасибо, бабушка, — я улыбнулась, согретая не только похлебкой, но и ее словами. Похвала здесь была редкой и ценной валютой.

— ДА... ПРИЕЗЖАЛ СЕГОДНЯ СТАРИНА ХЭМРИ, — продолжила она. — ВАРЕЖКИ ЗАБРАЛ. ДЕНЕГ ДАЛ. И ШЕРСТИ ПРИВЕЗ... ВОТ.

Она кивнула в темный угол, и я разглядела там невзрачный тюк. Значит, так они и выживали. Прядение, вязание... тихий, кропотливый труд, не требующий слуха. Я мысленно поблагодарила старуху: ее упорство давало нам теперь хоть какую-то финансовую подушку.

— Хорошо, бабушка, — сказала я. — А тюфяки наши... не пора ли соломы свежей подсыпать? И шкуры проветрить, от них сыростью пахнет. Спать будет лучше.

Марта смотрела на меня с немым удивлением, медленно пережевывая. Видимо, прежнюю Анну вопросы комфорта волновали мало.

— ДА ВОЗЬМИ... ЕСТЬ В САРАЕ СУХАЯ, — наконец буркнула она. — ШКУРЫ... НА ЗАБОР ПОВЕСИТЬ, ЧТО ЛИ...

Я тоже ела с волчьим аппетитом, и каждая ложка этой простой, но сытной похлебки отзывалась в теле теплом и силой. Это была не просто еда. Это было топливо и цемент для нового, хрупкого союза между нами. Топливо для войны, которую я только что начала и в которой, кажется, обрела своего первого верного союзника.

После еды, когда в хижине остался лишь сытый покой, я не могла больше ждать. Пришло время для первого настоящего медицинского осмотра в этом мире.

Глава 8

Адреналин, который я раньше чувствовала перед сложной операцией, теперь щекотал нервы перед куда более простой, но оттого не менее важной процедурой.

— Бабушка, — подошла я к ней и осторожно коснулась ее плеча, заставляя оторваться от работы. — Дай я тебя посмотрю. Уши.

Она смотрела на меня с немым вопросом, но доверчиво наклонила голову. Ее доверие, завоеванное за пару дней чистоты и горячей еды, было самым ценным, что у меня было здесь.

Я подвела ее к окну, к свету. Руки, пальцы Анны, не дрожали. Они помнили точность хирурга Марии. Я аккуратно оттянула ее ушную раковину...

И обомлела.

Даже при скудном свете было видно, что слуховой проход практически полностью забит плотной, темно-коричневой массой. Серная пробка. Огромная, застарелая, каменистой плотности. Такие я видела лишь у самых запущенных пациентов, десятилетиями не бывавших у врача.

Вот оно. Причина ее глухоты. Не нервы, не возрастная деградация. Просто... пробка. Мелочь, ерунда по меркам моего мира. Здесь же – приговор к тишине и изоляции.

Внутри все сжалось от гнева. Гнева на эту несправедливую, жестокую жизнь, которая отняла у старухи слух из-за такой ерунды. Но следом за гневом пришла ликующая, почти злая радость. Это я могла исправить. Прямо сейчас.

— Ничего, бабушка, сейчас все будет хорошо, — прошептала я, больше для себя.

Достала глиняный кувшин с теплой кипяченой водой: нагрела его у очага заранее. Но пробка была слишком твердой для простого промывания. Нужно было размягчить.

Я вспомнила связки сушеных трав, висевшие под потолком. Среди них была ромашка. Ее противовоспалительные свойства не зависели от века. Осторожно растолкла сухие цветки в ступке до состояния мелкого порошка, пахнущего летом. В маленьком котелке на краю очага уже подогревался кусочек жира, скорее всего гусиного. Смешав ароматную пыль с теплой, я получила нужное снадобье, пахнущее лекарством и надеждой.

— Сейчас будет тепленько, не бойся, — сказала я, закапывая теплую масляную смесь ей в ухо с помощью самодельной пипетки из пустотелого стебля.

Заткнула слуховой проход чистым клочком шерсти. Теперь нужно было ждать.

Примерно час ожидания показался вечностью. Я ходила по хижине, что-то переставляя, протирая. Проверила инструменты: самую тонкую иглу и шило я извлекла из кипятка, теперь они лежали на чистой тряпице.

Наконец пришло время. Попросила Марту наклонить голову, подставила под ухо миску.

— Дыши глубже, бабушка.

Ее глаза были полны странного спокойствия и веры.

Сначала попробовала промыть и… безуспешно. Тогда взяла иглу. Осторожно, под контролем зрения, подцепила край размягченной массы. Пробка нехотя поддалась. Еще немного... И вот, с громким чмокающим звуком, огромная пробка вывалилась в миску.

Марта вздрогнула.

— ОЙ!

То же самое – со вторым ухом. Там пробка оказалась меньше, и после непродолжительного промывания теплой водой она вышла целиком.

Когда все было кончено, я вытерла ей уши чистой тряпицей и отступила на шаг...

Она сидела неподвижно, ее глаза были широко раскрыты. Она смотрела на меня, но взгляд ее был обращен внутрь, прислушиваясь к миру, который вернулся к ней после долгих лет молчания.

— Бабушка? — тихо позвала я.

Она медленно повернула голову. Не на крик. На тихий, почти шепот голос. Ее губы дрогнули. Во взгляде, выцветшем от возраста, вспыхнула новая жизнь, изумление, шок.

— Аннушка... — ее голос прозвучал тихо, хрипло, но это был уже не оглушительный рев, а нормальная человеческая речь. Она слышала себя. — Я.. я слышу. Как ты тихо говоришь...

Она подняла дрожащую руку и коснулась моего лица. По ее щеке медленно поползла слеза.

— Дитятко мое... Что же ты сделала... Это же... чудо.

Я сжала ее руку в своей, и комок подкатил к моему горлу. Это не было чудом. Это была наука. Простая, прикладная, победоносная. Но в ее глазах это было именно чудо. И, возможно, для этого мира так оно и было.

— Ничего, бабушка, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Все только начинается.

Она смотрела на меня, и в ее взгляде не было ни страха, ни непонимания. Была лишь безграничная, немая благодарность. И я поняла, что только что выиграла свою первую настоящую битву. Не с грязью, а с болезнью. И обрела не просто пациентку, а самого верного союзника.

За стенами хижины начинало смеркаться. Но внутри