Любимая женщина офицера - Ира Орлова

Эта иллюзия безопасности была хрупкой, но мы держались за неё до последнего. До той самой секунды, пока не наступило то утро, перечеркнувшее всё «до»...

Я проснулась не от солнца, которое обычно мягко пробивалось сквозь шторы, и не от привычного писка будильника.

Я проснулась от звука, который не имел ничего общего с мирной жизнью. Глухой, утробный, тяжелый удар, от которого всё внутри, до самого последнего нервного окончания, сжалось в ледяной узел.

Сначала сознание отказывалось верить.

Я села на кровати, вглядываясь в предрассветные сумерки, и впилась пальцами в одеяло. Тишина, наступившая после, была пугающей.

И в следующую секунду грянул второй. Ближе. Сильнее. Окна в рамах жалобно дрогнули, зазвенев стеклами, а где-то в недрах подъезда тонко и страшно закричала женщина.

И тогда до меня дошло.

Короткое, беспощадное слово: началось. Мы в окружении...

Я не помню, как натягивала одежду, как пальцы путались в пуговицах. Всё происходящее превратилось в густой, липкий туман, где существовали только инстинкты.

Звук. Непрекращающийся гул. Хаотичные крики за стеной.

И сердце, которое колотилось о ребра так неистово, будто пыталось пробить грудную клетку и сбежать от этого ужаса.

Улица... она больше не была нашей уютной, знакомой. Она была разорванной. Воздух стал плотным, горьким, пропитанным едкой гарью и металлическим привкусом страха.

Люди бежали, не разбирая дороги: кто-то истошно звал близких, кто-то падал, захлебываясь рыданиями, а кто-то застыл соляным столбом, глядя в пустоту остекленевшими глазами.

Я же бежала в больницу.

Не потому, что была смелой, а потому, что там — мои.

Там операционные, там раненые, там всё, что я умею. Если не я — то кто?

Петляла между брошенными машинами, как затравленный заяц, нелепо прикрывая голову руками, словно эти тонкие пальцы могли защитить от летящего металла.

В ушах стоял свист.

Где-то совсем рядом рвануло так, что ударная волна толкнула в спину. Я пригнулась, почти коснувшись коленями земли, поднялась и рванула дальше.

И вдруг холодный пот по спине.

Дрон.

Он висел впереди, низко, над самой дорогой, поблескивая хищным глазом камеры.

Слишком низко.

Я замерла на долю секунды, и этого мига хватило, чтобы осознать, что дальше нельзя. Открытое пространство. И означало оно только смерть.

Я метнулась в сторону и буквально нырнула под стоящую у обочины «Газель». Колени обожгло болью об асфальт, ладони содрались в кровь, но я только сжалась в комок, зажмурилась и шептала, как молитву: «Только не сюда… Господи, только не сюда…»

Раз. Два. Три...

Секунды растягивались в вечность.

И вдруг автоматная очередь. Короткая, четкая. Совсем рядом.

Я открыла глаза и увидела их. Наших солдатиков.

Парни в камуфляже двигались быстро, собранно, пугающе спокойно в этом аду. Они сбили эту механическую птицу, и дрон с сухим треском рухнул где-то за соседней машиной. Погремел взрыв, но никого не задело.

Мужчины двигались перебежками, слаженно, как единый механизм.

Зачищали улицу, оттесняя соперника. Для них это была работа. Тяжелая, грязная, но работа.

И глядя на их спины, на то, как уверенно они держат оружие, я почувствовала, как во мне что-то щелкнуло. Страх не исчез, но он стал управляемым. Можно. Надо бежать. К своим.

Я выдохнула, собирая волю в кулак, и уже приготовилась вылезти из-под машины, чтобы добежать оставшиеся два квартала, как вдруг…

Свет. Невыносимо яркий, ослепляющий. Грохот, от которого, казалось, лопнули барабанные перепонки. Удар.

Прямо туда. Туда, где секунду назад были эти парни. Где была жизнь, движение, уверенные голоса и надежда. Всё исчезло в одно мгновение. Артиллерия накрыла перекресток, превращая его в крошево из металла и кирпича.

Я не слышала собственного крика, будто звуки просто выключили. Я не чувствовала, как ударилась головой о днище машины, как вжалась в асфальт, пытаясь стать невидимой, как закрыла уши руками. Я просто перестала дышать.

Потому что это было слишком близко. Слишком несправедливо. И слишком страшно, чтобы быть правдой.

Глава 8.

Сначала возвращается звук. Тяжелый, ватный гул, будто кто-то бьет огромным молотом по листу железа где-то в бесконечной дали, и этот звон рикошетит внутри черепной коробки.

Потом просыпается боль. Тупая, липкая, расползающаяся по телу, заставляя каждую мышцу каменеть. И только в последнюю очередь возвращается дыхание. Судорожный, рваный вдох, приносящий в легкие не кислород, а едкую смесь гари и пережженного металла.

Я лежу, уткнувшись щекой в холодный, покрытый слоем серой пыли асфальт. Какое-то время мир для меня — это лишь шершавая поверхность дороги и крошечный муравей, который почему-то продолжает свой путь по краю трещины.

Я не понимаю, где я. Где верх, где низ. Почему в глазах так темно, а в ушах… почему так тихо?

Тишина — это первое, что пугает по-настоящему. Настоящая, вакуумная тишина после того ада, что творился мгновение назад. Она кажется противоестественной, кощунственной. Будто мироздание просто выключило звук, не выдержав этого грохота.

Я моргаю. Один раз. Второй.

Слипшиеся ресницы неохотно размыкаются. Бок «Газели», под которой я пряталась, теперь обезображен черной копотью. Разбитое в крошку стекло сверкает на солнце, как проклятые алмазы. И дым… тонкий, сизый жгут дыма лениво тянется к небу, которое осталось таким же безразлично-голубым.

Я резко втягиваю воздух, и вместе с ним в меня врывается реальность. Запах жара, горелой резины, железный привкус крови и… Воспоминание.

Взрыв. Те парни. Они стояли прямо там. Всего секунду назад.

Тело не слушается, оно кажется чужим, ватным. Руки дрожат так сильно, что я не могу опереться на ладони, но я всё равно ползу.

Сначала на четвереньках, раздирая и без того раненые колени, потом, цепляясь за острый край обгоревшей машины, заставляю себя подняться. Мир качается, плывет, заваливается за горизонт, но я иду.

Иду туда, куда нормальный человек идти не должен. Туда, где только что испарилась жизнь. Я не позволяю себе думать, не позволяю анализировать. Потому что медик внутри меня знает: если я остановлюсь и осознаю масштаб, я уже не смогу сделать ни шага.

Первого я вижу сразу. Он лежит лицом вниз, раскинув руки, будто пытался обнять эту землю, которую защищал. Форма превратилась в сплошной слой серой пыли. Я приседаю рядом, пальцы нащупывают шею. Ничего.

Переворачиваю его, и взгляд натыкается на остекленевшие глаза, в которых застыло последнее удивление. Я не задерживаюсь. Времени на траур нет. Просто прикрываю ему веки и встаю.

Второй лежит чуть дальше. На спине. Широко открытыми глазами он смотрит в небо, будто ищет там ответ на вопрос: «За что?».