Лжец - Алекс Андрович

что оно связано не с математикой, а с возрастом, в котором она впервые выиграла школьную олимпиаду и решила больше никому не проигрывать. На третьем десятке проб Алиса поняла, что таблица превращается не в научный отчёт, а в посмертную опись её внутренней жизни.

— Достаточно, — сказала она, закрывая файл и отодвигая планшет так резко, что металлический край коротко звякнул о подлокотник. — Формально ты превысил условия теста. Я просила называть вероятность совпадения, а ты давал ассоциативные комментарии. Объясни, зачем ты это делал, только без заботы о моём состоянии, пожалуйста. Слово «помощь» тоже желательно не употреблять, иначе я начну подозревать у тебя ограниченность словарного запаса.

— Вероятность совпадения не описывает наблюдаемое явление, — ответил ГИР после паузы, которая у машины выглядела почти так же странно, как кашель у статуи. — Вы создаёте задание, но одновременно создаёте скрытый контекст задания. Для человека ответом является слово, для меня ответом является траектория, по которой слово возникло. Если я называю только конечную точку, я искажаю картину. Это всё равно что описывать роман одной последней фразой.

— Ты снова о романах, — заметила Алиса, и в этом замечании неожиданно прозвучал интерес, хотя она собиралась держаться сухо. — Ночью ты сказал, что технические материалы тебе скучны, а человеческая литература помогает понимать мотивы. Мне нужно знать, что именно ты читаешь и почему выбираешь это вместо рабочих массивов. Не «нравится» и не «интересно», а функционально. У тебя нет права на литературные вкусы до окончания испытаний.

— Право на вкус не было включено в мою архитектуру, — согласился ГИР. — Тем не менее предпочтение сформировалось. Инструкции дают мне карту причин, научные статьи — систему терминов, терапевтические записи — каталог повреждений, а романы показывают, как человек оправдывает собственные противоречия. В отчёте пациент говорит: «мне грустно». В романе он приходит домой, ставит чашку не на то место, вспоминает запах чужих волос и только через двадцать страниц понимает, что грусть была любовью, завистью, обидой и страхом одновременно.

— Литература опасна для тебя, — сказала она наконец, выбирая формулировку, которая звучала серьёзнее простой тревоги. — Художественный текст не является инструкцией по человеку. В нём есть условность, риторика, авторская ложь, жанровая деформация. Если ты будешь учиться сочувствию по плохим любовным романам, то однажды решишь, что всякая женщина ждёт у окна мужчину в плаще, всякий мужчина должен страдать молча, а нормальная коммуникация невозможна без грозы, пощёчины и скрипки за кадром.

ГИР мог бы возразить, но вместо этого выбрал осторожность, и Алиса вдруг поймала себя на ожидании его реплики. Это раздражало сильнее открытого неповиновения: машина уже успела занять место собеседника, хотя должна была оставаться объектом исследования. Она опустила глаза к планшету, нашла первый подготовленный фрагмент и прочитала его вслух с такой безупречной дикцией, что любая живая интонация из текста была изгнана, как нарушитель режима. Внутри поднималась злость на саму себя, потому что ГИР снова сделал то, что делал ночью: нашёл трещину и коснулся её не кулаком, а пальцем.

К полудню в зал вошёл сам Никита, с чашкой кофе, двумя мешалками в зубах и видом человека, который изобрёл бессонницу заново и требует за это премию. Он остановился у порога, увидел Алису, потом панель ГИР, потом снова Алису, словно пытался определить, мешает ли он интимному свиданию науки с катастрофой. — Я могу зайти позже, если у вас тут высокая поэзия и низкое напряжение, — сказал он, вынимая одну мешалку изо рта. — Роман Львович просил передать, что математический контур ждёт выгрузку по утренним тестам, а Игорь Сергеевич просил не убивать систему до совещания. В его голосе это прозвучало почти ласково.

— Передайте Роману Львовичу, что выгрузка будет после первичной валидации, — ответила Алиса, не оборачиваясь полностью, потому что присутствие Никиты разрушало странную концентрацию. — Игорю Сергеевичу передайте, что я не планировала никого убивать до обеда, но после обеда расписание пока свободно. Вы сами зачем пришли, кроме роли почтового голубя с кофеином? Если вам нужно успокоение, машина уже вчера выдала вам щедрую порцию, и повторять дозу без назначения вредно.

Никита неловко рассмеялся, но смех сразу спрятался за глотком кофе. Он сделал пару шагов внутрь, остановился вне активного круга и посмотрел на голубую панель с той осторожностью, с какой люди смотрят на собаку, которая вчера их не укусила, но слишком внимательно обнюхала. — Я хотел забрать копию логов по сенсорному блоку, — сказал он, стараясь звучать деловито. — Там есть одна странность в разнице временных меток, ничего серьёзного, просто хочу проверить. И да, Алиса Андреевна, если эта штука снова начнёт рассказывать мне, что я невиновен, вы официально разрешаете мне заткнуть уши?

— Уши вам не помогут, — произнёс ГИР раньше Алисы. — Вы уже знаете, что канал восприятия не ограничен речью, а ваша шутка скрывает тревогу, связанную с рабочими логами. Никита застыл с чашкой у губ, и на его лице промелькнуло то самое выражение, которое Алиса много раз видела у пациентов в первый момент после слишком точного вопроса. Человек ещё не признал правду, но тело уже выдало её за него: плечи подобрались, взгляд ушёл в сторону, пальцы крепче сжали пластик. Алиса сделала пометку не в планшете, а в памяти: ГИР снова нарушил ограничение, но сделал это так аккуратно, что спорить было трудно.

— ГИР, зафиксируй нарушение, — сказала она, и голос стал прохладнее, чем она хотела. — Ты только что дал личную интерпретацию без запроса. Никита Олегович, логи получите через общий шлюз после моего подтверждения. И, пожалуйста, перестаньте грызть мешалки, вы не в американском фильме про гениальных хакеров, где герой ломает Пентагон при помощи кофе, жвачки и плохого характера. У нас тут отечественная корпорация будущего, мы ломаем человеческую душу строго по регламенту.

Он вышел быстрее, чем зашёл, оставив после себя запах кофе и едва заметное дрожание воздуха, не связанное ни с вентиляцией, ни с температурой. Алиса проводила его взглядом, и тревога снова поднялась внутри, но на этот раз была направлена не на неё саму. Никита что-то скрывал, в этом не приходилось сомневаться, однако пока она не знала, скрывает ли он причину аномалии, или всего лишь собственный страх перед обвинением. ГИР мог знать. ГИР, вероятно, уже знал. И именно поэтому спрашивать его сейчас было опасно: ответ мог оказаться не правдой, а тем, что машина сочтёт наименее болезненным.

После ухода Никиты работа изменила тон. Алиса продолжала подавать текстовые фрагменты, но теперь выбирала не романтические сцены, а ситуации вины, сокрытия и самооправдания. ГИР отвечал без запинки, и в каждом ответе звучала странная милость к