Под покровом темного неба - Риа Уайльд

Она наклоняется, ее дыхание шепчет у моих губ. Но затем она сдвигается и кладет руку на мой поврежденный бок. Это шок, который я не в силах подавить, и мое дыхание со свистом вырывается сквозь зубы.

Она отшатывается, широко раскрыв глаза:

— Это еще не все! — она ахает, мгновенно хватаясь за подол моей рубашки.

— Ванесса, — я пытаюсь остановить ее, но она настойчива и задирает мою футболку, обнажая опухшую и быстро покрывающуюся синяками кожу над ребрами.

Этот ублюдок действительно здорово достал меня.

Это стоило боли за жизнь моего брата, но выражение ее лица прямо сейчас выводит меня из себя.

Она прижимает руку ко рту, чтобы скрыть вздох ужаса.

Если бы только она знала, что я сделал. Это сочувствие и желание проводить со мной время скоро исчезли бы.

— Нам нужно отвезти тебя к врачу!

— Со мной все в порядке, — снова успокаиваю я ее, — ничего такого, с чем я не сталкивался раньше.

Ее брови приподнимаются, между ними образуется небольшая складка, и, несмотря на здравый смысл, я не могу удержаться от того, чтобы поднять руку и позволить большому пальцу нежно разгладить складку.

— Не беспокойся обо мне, беда.

— Я открою тебе секрет, — шепчет она, — я привязываюсь к людям. Всегда привязывалась. А когда я привязываюсь, мне не все равно. Меня волнует, что тебе сейчас больно, Колтен.

— Тогда, возможно, нам больше не стоит видеться. — Эти слова имеют неприятный привкус у меня на языке.

— И почему ты так говоришь?

— Потому что я уйду, Ванесса. Мне здесь не место.

— Тогда я возьму все, что смогу, сейчас, — она снова наклоняется ко мне, — потому что я молода. И я тоже здесь не останусь. Это будет нашим общим делом до тех пор, пока не наступит день, когда ты уйдешь, и я уйду, и мы больше никогда не увидимся.

— Наше дело?

Она ближе, чем была раньше, ее губы на расстоянии легкого шепота от моих, я чувствую их прикосновение к своим:

— Наше дело под этим темным небом, на этом причале, пока все спят.

Я киваю, это движение вынуждает ее губы приблизиться к моим, порез на моей губе саднит, но я не осмеливаюсь пошевелиться.

— Только здесь, — соглашаюсь я.

— Прямо здесь. — Шепчет она в ответ.

Итак, я целую ее.

И это похоже на то, что звезды становятся ярче, а шум океана — громче. Как будто небо над нами обволакивает нас, чтобы запечатать это, потому что прямо сейчас ничто другое не имеет значения, ничто другое не существует. Я целую ее так, словно она снова вдыхает в меня жизнь, словно она наполняет мои легкие и питает мою душу.

Ее язык исследует мои губы, ища вход, и я открываюсь, впуская ее, и ее вкус не похож ни на что, что я мог себе представить. Она — совершенство, окутанное солнечным светом, она — свет в моей тьме.

И чувство вины пытается грызть меня, чувство вины за то, что я втянул ее в свою тьму, но она была солнцем для моей луны, я никак не мог приглушить этот свет.

Мои руки запутались в ее волосах, мягкие пряди зацепились за загрубевшие кончики моих пальцев, и она наклоняется, чтобы впустить меня.

Я целую ее до тех пор, пока не перестаю ясно мыслить, пока не забываю, кто я такой, а потом целую ее еще немного, потому что ничто и никогда не казалось мне таким правильным, как это.

И затем первый луч рассвета прорезает наш пузырь тьмы, прогоняя тени, и я должен отпустить ее.

С ее распухшими от поцелуя губами и глазами, полными похоти, я должен смотреть, как она уходит.

Итак, луна уходит еще на один день только для того, чтобы догнать солнце, даже когда знает, что оно никогда ее не догонит.

Глава Четвертая

— Куда ты тайком сбегаешь? — Имоджин, моя сестра, загоняет меня в угол на кухне закусочной, когда я мою руки.

— О чем ты говоришь? — спрашиваю я.

— Каждую ночь, — она толкает меня в бедро, и я пододвигаюсь, давая ей немного места рядом со мной у раковины, — ты уходишь отсюда и не возвращаешься домой.

— И откуда ты это знаешь? — я смотрю на нее.

— Потому что я твоя сестра и я проверяю, — пожимает она плечами.

— Я аннулирую твои привилегии, — говорю я ей. — Я предоставила тебе доступ к моему дверному замку только для важных целей. Не для того, чтобы проверять, когда я возвращаюсь домой.

— Кто еще должен убедиться, что ты доберешься домой в целости и сохранности?

— Когда здесь что-нибудь происходило, Имоджин? — я смеюсь.

Моя сестра взяла на себя роль старшей сестры и мамы, когда наших родителей не стало, и, несмотря на то, что мы обе взрослые, она, кажется, не может смириться с тем, что я могу сама о себе позаботиться. Она бы хотела, чтобы я жила с ней и Шоном, ее мужем, если бы могла, просто чтобы защитить меня.

— Дело не в этом, Несс, — говорит она, — мне нравится знать, что ты дома в безопасности. Мы закрываемся поздно, и уже темно.

Я закатываю глаза:

— Я в порядке. Я просто прогуливаюсь.

Легко лгать об этом, слишком легко. Я не хотела, чтобы кто-нибудь знал о Кольте и наших тайных встречах в доках. Это было наше дело, наш секрет. Это казалось священным, и им нельзя было делиться.

Не то чтобы я скрывала от нее что-то важное, интрижки все время происходят так, что никто не знает. Я не собираюсь влюбляться в этого парня. Мы ясно дали понять, что это только на данный момент, он не останется, я тоже, и после того, как это будет сделано, я все равно никогда его больше не увижу.

Даже если я привязана к нему прямо сейчас. Я могу отпустить его, когда придет время. Ничего страшного.

Я могу заботиться об этом, все будет хорошо.

Мои губы покалывает при воспоминании о его поцелуе. Он целовал меня так, словно мы были единственными людьми на этом маленьком острове. Он безвозвратно завладел мной в тот момент, когда наши руки крепко сжались, а губы слились в поцелуе, который копился в течение нескольких дней глупых игр и долгих часов, проведенных в темноте.

Но он пришел с окровавленной губой и сломанными ребрами, и тот факт, что я не знаю, что произошло, до сих пор тяжелым и тошнотворным грузом лежит у меня