Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель

Линда с утра до вечера наводила порядок — мыла, протирала, раскладывала. Станки, которые десятки лет простояли без дела, снова загудели, смазанные свежим маслом. Инструменты заняли свои места на полках. В углу мастерской выросла гора ящиков с деталями — Алексей привозил их каждый день.

Григорий укреплял крыльцо, чинил прохудившуюся крышу, поправлял покосившиеся ворота. Я видела, как он изменился — двигался увереннее, реже хмурился. Работа, кажется, лечила его лучше любых лекарств.

Я ходила по комнатам, представляла, где будет стоять верстак, где — печь, где — стеллажи с кристаллами. В голове уже выстраивалась схема мастерской — удобной, светлой, подходящей для долгой работы.

Алексей трудился наравне со всеми. Он таскал тяжёлые ящики, переставлял станки, помогал Григорию с крышей. Я смотрела на его руки — сильные, в мозолях, с въевшейся смазкой. Руки человека, который привык работать, а не командовать.

Вечером, когда солнце уже садилось за деревьями, Григорий уехал в город — нужно было забрать заказанные кристаллы. Линда отправилась с ним, помогать с погрузкой.

Мы остались вдвоём.

Алексей принёс чай, который Лена заботливо упаковала в термос, и мы сели на крыльцо. Парк за домом тонул в золотистом свете, где-то вдалеке кричали птицы. Тишина была такой, что слышно было, как ветер шевелит листву.

— Хорошо здесь, — сказала я.

— Да, — ответил он. — Тихо. Спокойно.

Он отхлебнул чай, помолчал. Я чувствовала — хочет что-то сказать, но не решается.

— Почему вы спросили?

— Я слышала, вы учились там. В университете.

— Да, — он кивнул. — Пять лет. Факультет прикладной механики. Днём — лекции, вечером — работа в мастерской. Спал по четыре часа, но закончил с отличием.

— Тяжело было?

— Очень, — он усмехнулся. — Но отец хотел, чтобы я получил образование. Говорил, без корочки в нашем деле далеко не уедешь. И он был прав.

— А сейчас вы не жалеете?

— Нет, — он покачал головой. — Университет дал мне систему. Научил не только делать, но и думать. Хотя, — он посмотрел на меня, — гении вроде вас и без университета справляются.

— Я не гений, — сказала я.

— Гений, — повторил он. — Просто вы этого пока не осознали.

Он отставил чашку.

— Знаете, Мира, я часто вспоминаю столицу. Не лекции и не экзамены. А атмосферу. Там всё по-другому — люди, дома, даже воздух. Атмосфера возможностей. Кажется, что можно свернуть горы.

— А здесь?

— Здесь тихо, — он улыбнулся. — Спокойно. Но иногда мне не хватает той суматохи. Того драйва.

— Вы поэтому взялись за этот проект?

— Да, — он кивнул. — Я хочу что-то изменить. Не просто чинить двигатели и продавать запчасти. А создать нечто новое. То, что останется после нас.

Я смотрела на закат.

— Вы верите, что у нас получится?

— Верю, — сказал он. — Потому что мы — команда. Григорий — опыт и надёжность. Я — связи и деньги. А вы, Мира — гений, который всё это объединит.

Он повернулся ко мне.

— Я рад, что вы согласились.

— Я рада, что вы предложили, — ответила я.

Он улыбнулся. Я отвела взгляд.

— Вы давно не были в столице? — спросила я.

— Давно, — он усмехнулся. — Последние десять лет я жил в Златограде. Работа, заказы, Дмитрий. Некогда было даже оглянуться.

— А семья? — спросила я осторожно. — Жена, дети?

Он покачал головой.

— Не успел. Сначала мастерскую поднимал, потом брата вытаскивал из передряг. А потом... как-то не до того стало.

— Вы один?

— Сейчас — да, — он посмотрел на закат. — Отец умер, когда я на втором курсе учился. Мать — раньше. Остались мы с Дмитрием вдвоём. Я взял мастерскую на себя, но университет не бросил. Димку доучивал, помогал, как мог. И сам закончил.

— Он говорил, что взорвал мастерскую, — сказала я.

— Был грех, — Алексей усмехнулся. — Только он не рассказывал, что я тогда все сбережения отдал, чтобы его от ответственности отмазать. И мастерскую восстанавливал почти год. В долгах был, как в шелках.

— Зачем? — спросила я. — Он же взрослый. Сам виноват.

— Виноват, — согласился Алексей. — Но он — брат. И он горел идеей. Просто не рассчитал силы.

Он помолчал.

— Вы, Мира, на него похожи. Тоже горите. Тоже не боитесь рисковать.

Я опустила глаза.

— Я не такая, как он.

— Нет, — он покачал головой. — Вы умнее. И осторожнее. Но огонь — тот же.

Мы замолчали. Я смотрела на свои руки, на чашку в них. Внутри зрело желание сказать ему правду. Не всю, конечно. Но хотя бы часть.

— Мои опекуны, — начала я. — Они были старыми. Очень старыми. Пётр Иванович и Василий Петрович.

Алексей повернулся ко мне.

— Они меня вырастили, — продолжала я. — Научили читать, чертить, понимать механизмы. Они верили в меня, когда никто не верил.

— А родители? — спросил он тихо.

— Родители умерли, — сказала я. — Я была маленькая.

— А опекуны?

— Они тоже умерли, когда я уже выросла, — я сжала чашку. — Один — во сне. Тихо. Я приехала — а его уже нет. Второй — у меня на руках.

Алексей молчал.

— Я не успела сказать им спасибо, — выдохнула я. — Успела только попрощаться.

— Они знали, — сказал он. — Такие люди всегда знают.

— Откуда вы знаете?

— Я тоже не успел с отцом, — он посмотрел на закат. — Он умер внезапно. Инфаркт. Я прибежал в больницу — а он уже не дышал.

Он замолчал. Я не перебивала.

— Я тогда решил, что буду жить за него, — сказал он. — Делать то, что он хотел. Доводить начатое до конца.

— И довели? — спросила я.

— Не всё, — он усмехнулся. — Но стараюсь.

Мы снова замолчали. Солнце почти село, небо стало тёмно-синим, показались первые звёзды.

— Мира, — сказал он вдруг.

Я подняла голову. Он смотрел на меня — мягко, тепло.

— Вы не против, если я буду называть вас так? Не «барышня», а просто Мира?

Внутри что-то дрогнуло. Сердце забилось быстрее.

— Нет, — ответила я. — Не против.

Он улыбнулся. Я отвела взгляд.

— Тогда и вы