Второе высшее магическое - Елизавета Васильевна Шумская

— Ты кто, леший побери, такая⁈ — рыкнул учитель, хмурясь. — И что тут делаешь в такое время⁈

— Ах, Седомил Угрюмович, да когда ж мне ещё приходить-то, ежели в другое время вы всегда тут? — выпалила я, постаравшись сделать глаза большими и умильными.

Учитель аж опешил от этакой логики. Наверное, в первый раз ему соглядатаи объясняют методы своей работы.

— Зачем? — спросил он ошарашенно.

— Ну как же⁈ — всплеснула я руками, лихорадочно соображая. Что бы за сказку ему скормить? О! — Тут же дух ваш!

— Дух мой, слава богам, всё ещё при мне, — ответили мне.

Кажется, Седомил Угрюмович приходит в себя. А мне такого не надо!

— Да-да, слава богам! Слава! — Я истово воздела руки к потолку и даже посмотрела на него. Чё-т паутины многовато. — Не представляю, как я без вас! Вам надо жить! Обязательно! Долго и хорошо!

Ага, снова косится на меня подозрительно. То, что нужно.

— Так, девица, ты зачем здесь взялась, а?

— Тут дух ваш! А мне репетировать надо! — пояснила я и повернулась к овальному портрету какого-то бородатого боярина, прижала руки к груди и посмотрела на картину влюблёнными глазами.

— Эм… да я вроде не скоморох, чтобы дух мой помогал репетировать, — Седомил Угрюмович в этот раз подозрительно посмотрел уже на боярина на портрете. — Да и Шумила Чаровед тоже.

Опа, это, оказывается, первый чародей при царе-батюшке. А что, внушает!

— Ах, Седомил Угрюмович, не насмешничайте над сердцем девичьем! Я же речь готовила!

— Речь? В моей светлице?

— Да! — провозгласила я. — О, учитель, мудрейший Седомил свет Угрюмович, лучистый светильник разума во тьме жизни моей!

Я гордо посмотрела на открывшего рот мужчину, оценивая произведённое впечатление.

— Это было начало речи! — пояснила я. — А дальше там было про «руки могучие, власы смоляные, очи…» — ох, леший, какие же у него глаза-то, при таком свете и не разглядишь! — как звезды! Нет, как солнца! Как два заката!

— Красные, что ли? — Седомил Угрюмович испугался и полез в ящик стола, вытащил оттуда зеркальце небольшое. — Вроде ж не тёр…

— Красивые! — возмущённо поправила я. — А красные — ланиты!

— Ланиты? — теперь учитель разглядывал свои щеки. — Да, что-то пообветрились.

— Прекрасные ланиты, — влюблённо простонала я и, похоже, этим вывела его из ступора.

— Так, девица… хм, как звать-то тебя?

— Зовите меня милой! — выдохнула я. — Нет, любавой! Ладушкой своей! — и, снова прижав руки к груди, выдохнула: — А я буду звать вас…

Мне кажется, в ожидании, пока я перебирала в уме прозвища любовные, замерло всё. Даже ветер за окном притих, не желая это пропустить. Взгляд же мой зацепился за пятна от мела на рукаве Седомила Угрюмовича.

— Леопардом сердца моего!

Тут выдержка, кажется, изменила учителю. Он тяжело опустился на столешницу и закрыл лицо ладонями.

— П-почему? — почти умоляюще простонал он. — Ты можешь объяснить почему?

— Так красиво же… — пролепетала я, не про мел же рассказывать. — Ах, леопардик мой! — решила, играть так играть, подбежала, пала перед ним… на корточки, схватила за руки и затараторила: — Поверьте, я же с серьёзными намерениями! От всего своего чистого девичьего сердца! Поразили вы меня в него взглядом своим острым! Образом вашим незабвенным! Смотрю на вас и наглядеться не могу!

— Так-так-так, это что ещё такое? — Седомил Угрюмович попытался вырваться, но я не пустила.

— Буду вам верною женой! Рожу вам семерых детишек! Семь мальчишек и одну красавицу-дочку… Хм, тогда восемь получается, — сбилась я, но быстро спохватилась: — И восемь рожу!

Учитель сглотнул от ужаса и резко встал. Потянул меня вверх, а я, не будь дура, приникла к нему и потянулась за поцелуем.

— Да-да, идёмте уже скорее! Давайте в храме прям сегодня соединим жизни наши!

— Боги, за что⁈ — еле слышно прошептал Седомил Угрюмович и произнёс уже громче: — Какой храм⁈ Сопли длинные! У тебя мамкино молоко на губах не обсхоло, а туда же!. Давай-ка обрати взор свой, как там, чистый, ясный на своих сверстников. Они там тоже и с ланитами, и с закатами, тьфу, кикиморина муть, и с власами. А обо мне забудь. Уговор?

— Да какой же уговор⁈ — я так вошла в роль, что у меня аж слёзы на глазах навернулись. — Да я за вас… за вас!

— Не надо ничего за меня! А то доложу Зо… Казимиру Всеславовичу, он мигом тебя из Школы к мамкам-нянькам выдворит, — он потащил меня к двери. — Хочешь к родителям в отчий дом вернуться?

— Не хочу! — испугано пискнула я, невразумительно сопротивляясь. — Но я вас…

— Не-не-не, молчи, всё, иди-ка ты отсюда, — Седомил Угрюмович выдворил меня за дверь, и по ней тут же вновь поползли запирающие заклинания.

Интересно, как скоро он оттуда рискнёт выйти?

— Я буду ждать вас! Я вырасту! И рожу вам восьмерых детишек! — проорала я в замочную скважину.

В ней тут же появился ключ и начал шустро проворачиваться. Ты гляди, и не заедает больше. Вот! Сердце девичье всё исправляет!

Я поорала ещё немного и наконец побежала к Яросвету. Довела одного учителя, доведу и другого!

Глава 22.1

Радомил Светосмыслович, новый учитель чар разума, оказался тем ещё сухарём, оттого я сразу записала его в подозрительные. На своём втором уроке он вяло, едва рот открывая, объяснял, как насыпать соляной круг для ума и диктовал заговор на ясность мысли. Голос у него был ровный, монотонный, сон нагоняющий. Вокруг только и слышались что зевки да стук лбов, упавших на столешницы.

Меня однако в сон не клонило вовсе, а кроме меня ещё подруг моих. И причина сама просилась: у нас четверых защита для разума имеется. У меня чары, а у подруг амулеты, что я им тогда подарила, прознав о пропаже воспоминаний.

Оттого мои подозрения только окрепли, и ждать от Радомила я стала самого худшего. Вот и рожа его мне знакома точно, хоть не могу вспомнить, откуда… Может, родич он чей-то? Так-то если всмотреться, лицо целиком вроде не напоминает никого, а вот отдельные черты — раз и дёргают память! Глаза особенно. Живые, бойкие, и снуют по классу, будто мыши по амбару, словно выглядывая кого-то.

Я сидела, стараясь не шевелиться, и чувствовала, как под его взглядом по спине мурашки бегут. А он всё ходил между рядами, и взгляд его так в голову и ввинчивался, будто он не на лица смотрел, а прямо в душу. У Груни, когда он за её спиной остановился, рука дрогнула, и клякса поставилась в тетради. Углеша вообще