Травница и витязь - Виктория Богачева

Крутояр вышел на гульбище еще до утренней трапезы. Стоял и смотрел вдаль, на покатые крыши изб, на узорчатые гребешки боярских теремов, на кузни, из которых уже валил дым. Он не ведал, как закончился бы минувший день, не вызови Вечеслав Станимира на Божий суд. Новоградские бояре да воеводы оказались с гнильцой. Никто не согласился им подсобить, и вчера впервые за долгое время заныл старый шрам на лица у княжича. Он получил его четыре зимы назад.

Под стенами города, который нынче от них отвернулся.

Он припоминал, как тогда поговаривали, что князь недодавал своевольных бояр. Видно, так оно и было.

Когда на гульбище вышел наместник Стемид, княжич обернулся через плечо и шагнул в сторону, уступая тому место. Накануне, пока Вячко сидел в клети, они до глубокой ночи судили да рядили в горнице, как им быть. Предвидя подлость или ловушку, они брали с собой большой отряд, но и терем без защиты оставлять было нельзя, потому как в нем останутся женщины: и Рогнеда Некрасовна с дочерью, и Мстислава, которая порывалась пойти на суд, но Стемид ей воспретил строго-настрого.

А было у них не так много людей, чтобы могли без урона поделить их на две равных части.

Было бы больше, перевернули бы с ног на голову терем Станимира, пока шел Божий суд. Было бы больше, разом прижали бы всех бояр да воевод, что стекутся поглядеть на поединок. Было бы больше, не страшились бы толпы, способной пустить красного петуха. Скрутили бы ее в бараний рог, да и дело с концом.

А еще ведь следовало подумать, как сберечь его, княжича, жизнь. За ним-то давно шла охота.

— Был у Сквора, трясется словно припадошный, — поведал Стемид. — Как бы он нам все не испортил.

Это Крутояр вечером предложил взять с собой предателя. Переодеть его, шапку нацепить пониже, чтоб не признали. А он бы послушал новоградцев, поглядел бы на них — может, кого и признал.

— Так ты не грози его кишки на кулак намотать, воевода. Он и трястись перестанет, — с напускным смирением сказал княжич.

Хохотнув, Стемид огладил короткую, рыжеватую бородку. С некоторых пор в ней стали появляться седые волоски.

— Больно ты умен стал, — сказал он почти ласково. — Кольчугу вздеть не забудь.

Крутояр кивнул. По законам гостеприимства носить броню не полагалось, но также накануне они рассудили, что обычаем можно пренебречь.

Постепенно подворье наводнилось людьми. Провожать их вышла Рогнеда Некрасовна, тетка княжича по матери. А вот Мстислава не появилась, зато Лютобор хвостиком ходил за молчаливым Вечеславом, державшемся, как и положено, чуть в стороне ото всех. Он не казался расстроенным, когда не нашел взглядом боярскую дочь ни на гульбище, ни на подворье.

Рассмотрев новый узор на его рубахе, Крутояр догадался почему.

Они покинули терем наместника и двинулись на главную площадь городища, где летом велся торг, где слушали жалобы да недовольных, где разрешались споры и драки. И где нынче состоится Божий суд.

Небо заволокли низкие, тяжелые облака. Снег больше не шел, и белые шапки, осевшие на крышах, разбавляли серость и хмарь. От реки тянуло холодом, и Крутояру хотелось поплотнее запахнуть нарядный плащ. По случаю поединка каждый оделся в лучшее, ведь Божий суд считался делом важным, и приходить на него следовало, словно на празднество.

Вечеслав ехал верхом поодаль и смотрел прямо перед собой, зато княжич не отводил от него взгляда. Десятник стал ему больше, чем наставником, он стал ему другом, и Крутояр и мысли не желал допускать, что потеряет его.

Но много думал о том, что где-то сглупил сам. Где-то следовало поступить иначе. Будь здесь отец, все сложилось бы по-другому. Князь не допустил бы Божьего суда между своим десятником и новоградским предателем. В зародыше задавил бы жалкие стремления заговорщиков...

На площади собралась огромная, невиданная доселе толпа. Завидев отряд, люди расступались, но неохотно. Каждому хотелось поглазеть, посмотреть поближе. Стоял невообразимый шум, звучали оскорбления и насмешки, кто-то выкрикивал имена, кто-то желал удачи. Делались ставки и на победителя.

— Серебряную монету на сотника!

— Еще одну сверху!

Люди, которые мало знали о подоплеке поединка, возбужденно гудели и радовались тому, что удастся подзаработать и поглядеть на что-то занятное.

Крутояр косился на Вечеслава, но у того по лицу ничего нельзя было понять.

Они проехали к огромному, сколоченному из бревен помосту, на котором уже дожидался Станимир. Сотник пришел не один, на его стороне княжич с неприязнью увидел боярина, в терем которого они приходили и просили помощи. Губы скривились в жесткой ухмылке. Что же. Крутояр его запомнит. И его, и остальных.

В самом центре, сложив руки на животе, стоял новоградский посадник и глава веча, боярин Звекша Твердиславич.

Крутояр знал его имя, потому как на него немало жаловался воевода Стемид. Тот распоряжался новоградской казной и был нечист на руку. По случаю поединка боярин принарядился в красную, теплую свиту, расшитую золотыми нитями по вороту — густо и вычурно, чтобы каждый шов сверкал на солнце. Поверх перекинул соболью мантию на подбое, хотя мороз был не такой уж лютый.

Он приветливо кивнул и наместнику Стемиду, и княжичу и растянул губы в улыбке, но вот глаза остались холодными и внимательными.

— Новоградский люд! — он ступил вперед и зычно, громко заговорил, распростер руки к толпе. — Нынче пред вами не спор, не ссора меж двумя воинами. Нынче — Божий суд! И да будет так: пусть Перун укажет, кто прав, а кто поганой ложью прикрылся! Кровь прольется не ради славы, но ради правды, которую никто, даже сильнейший, не в силах затоптать. Смотри же, люд Новоградский! Видаки вы тому, что вершится ныне по древнему закону...

Пока он болтал, Крутояр осматривался. Толпа собралась немалая, но и воинов хватало. За спиной Станимира собрался отряд, да по всей площади стояли дружинники с нашивками на плащах, что подчиняются они Новому граду. Многие из бояр привели охранителей...

Они, те, кто пришли с ладожского конца, были в меньшинстве.

Княжич коротко обернулся. В нескольких шагах от него двое кметей по бокам поддерживали Сквора. И родная мать его бы нынче не узнала. Предатель испуганно зыркал по сторонам и беззвучно шевелил губами. Вроде бы по-прежнему трясся от страха, но дородные молодцы подпирали его плечи, и дрожь была не так приметна.

—... Бог-Громовержец, рассуди!

Звекша Твердиславич, наконец, замолчал. Шагнув назад, он свел воедино две выпрямленных руки, словно приглашал Вечеслава и Станимира занять его место. Тогда