Узоры прошлого - Наташа Айверс

Но та и не заметила — сидела неподвижно, глядя перед собой, видно уже не только прикидывая сумму, но и работу. Хозяйство она вела всю жизнь и цену такому объёму знала не понаслышке.

К концу недели у нас было всё необходимое: холста набрали достаточно, хотя Иван с отцом продолжали ездить по лавкам — брать сырьё с запасом и докупать краски.

В понедельник с утра принялись собирать первый каток. Привезли его по частям: тяжёлый вал, железная ось, станина, клинья и зажимы. Ковалёв был тут же — не отходил, сам проверял посадку, прикидывал на глаз, где подложить, где снять лишнее. Вал укладывали осторожно, вдвоём, чтобы не повело резьбу. Когда ось наконец встала ровно и каток провернулся без заедания, у меня будто отлегло в груди — первый, самый важный шаг был сделан.

Краску налили в лоток, излишки сняли, ткань натянули ровно, без складок и перекоса. Первый прокат — самый волнительный. Я не дышала, пока вал шёл по холсту. Когда ткань вышла с другой стороны и я увидела, что узор лёг чисто и ровно, ноги у меня вдруг ослабели, и я покачнулась, ухватившись за край стола.

Люди вокруг заговорили разом — кто восхищённо, кто с облегчением, — разглядывая узор. И в этот миг я вдруг почувствовала рядом чужое плечо. Ковалёв придвинулся ближе и, не говоря ни слова, поддержал меня за талию, давая опереться. Его ладонь была горячей. Я подняла глаза и наткнулась на его взгляд. Лицо оказалось слишком близко. Дыхание перехватило вдруг совсем по другой причине.

Смущённая этим вниманием, я поспешно отвернулась, делая вид, что снова смотрю на ткань. Стоило мне выпрямиться, как он тут же отступил в сторону, увеличив расстояние между нами, так же молча, словно ничего не произошло.

Но ощущение его руки на талии ещё долго не отпускало.

После запуска первой партии мы тут же заказали ещё два катка. Их решили ставить в срубе на каменном основании красильни на Яузе — пока переоборудовали её под набивную избу. Каменный пол не «играл», и Ковалёв сразу сказал, что для катков место самое верное: меньше перекоса и брака.

С его помощью мы нашли толкового плотника. По моему рисунку он сделал новые поворотные рамы на осях: сначала холст лежал на них горизонтально, а после подсыхания решетку можно было повернуть, не трогая саму ткань. Обошлись они дороже обычных, зато сушили быстрее, места занимали меньше и, главное, краска не текла.

Ковалёв регулярно заглядывал, ходил между рамами, катками и людьми, прикидывая, где что подправить. Иногда молча кивал, иногда коротко бросал:

— Тут хорошо. А вот тут, гляди, брусок бы подложить — а то каток поведёт.

Я понимала: он не просто помогает, а почему-то принимает это дело близко к сердцу, как своё. Но разбираться в его мотивах было некогда — работа не отпускала ни на минуту. Катки крутили без простоя: пока один холст сушится — второй уже под валом.

Полина наняла ещё людей и артель разделили: двадцать человек остались у батюшки, остальные — на Яузе. Три катка в общей сложности давали от трёхсот шестидесяти до четырёхсот пятидесяти аршин в день.

Ещё через неделю поставили четвёртый каток — в новом срубе, который Ковалёв закончил в спешке, пригнав на Яузу полную плотницкую бригаду. Тогда же Полина перебралась ко мне: одной мне уже было не управиться.

Мы перешли на две смены: первую я брала на себя — с рассвета и до обеда, вторую вела Полина — с полудня и до полуночи.

Без хозяйского глаза оставлять работу было нельзя: катки требовали постоянной выверки, краска — внимания, люди — порядка. Я знала: стоит хоть на час выпустить дело из рук — и потом не разберёшься, где недосмотр, а где намеренный вред.

Один раз привезли холст — на вид ровный, выбеленный. А пошёл под каток — и краска легла пятнами. Сырьё было явно сырое, недоваренное. Такой холст годился разве что на мешки, но никак не под узор.

Иван не стал шуметь при людях, молча велел отвезти тюки в артель, чтобы холст отбелили, а сам сел в сани и поехал к торговцу.

— Думал, на вдову спихнуть можно, — сказал он мне перед отъездом. — А имя батюшки вашего и моё, видать, не в счёт поставил.

На следующий день торговец явился с извинениями. Сначала — к батюшке, долго кланялся, разводил руками, уверял, что вышла досадная ошибка. Потом заехал и на Яузу — как раз в тот момент, когда я обсуждала с Ковалёвым, Фёдором и Ефимом устройство нового станка: прикидывая крепление вала и ширину станины.

Торговец замялся у порога, заметив мужчин, покраснел, заговорил сбивчиво, просил не держать зла. Я выслушала молча и ответила спокойно, что холст мы приняли лишь потому, что успели выправить его трудом артели, за который ему придётся заплатить отдельно. Тот согласился, кланялся ещё ниже и ушёл, пятясь.

Уж не знаю, поспособствовал ли этому озлобленный и нечестный торговец, или просто разговоры нашли удобную почву, но вскоре поползли слухи. Кто-то шептался, что вдове не пристало вести себя вольно с мужиками. Кто-то — что без мужской руки она губит дело сыновей. А самые усердные добавляли домыслы о моём неприличном поведении — то, что всегда охотно прибавляют от скуки и злости.

И вот началось паломничество старых купчих на Яузу. Зрелище это было почти забавным.

Первые две пришли с видом благочестивым и встревоженным, сели чинно на лавку, сложив руки на коленях, и начали издалека — о добродетелях, женском предназначении и целомудрии. Я продолжала следить за работой, изредка кивая и поддакивая, стараясь не рассмеяться: слишком уж напоминали они мне старушек, что в иной жизни сидели на лавочке у подъезда и знали всё про всех.

Но не успели они толком выговориться, как дверь распахнулась. В красильню стремительным шагом вошёл батюшка — при полном параде, в своём самом нарядном кафтане, в котором он ходил в церковь. За ним шёл Тимофей, довольно ухмыляясь. Он подмигнул мне, подошёл и шёпотом признался, что как только увидел гостий, сразу побежал к Тимошке и велел привезти отца: мол, на Яузу «нагрянули», матушку спасать надобно.

Батюшка, не зная толком, в чём дело, с вверительными грамотами и при полном параде примчался меня «спасать». Успокоившись, что ничего страшного не произошло, он обрушил всё своё обаяние и купеческое красноречие на купчих, осведомляясь об