Узоры прошлого - Наташа Айверс

К концу февраля снег начал оседать быстрее, тяжело проседая под ногами. На Яузе лёд потемнел и зазвенел под полозьями, предвещая скорую воду. В городе уже чувствовалось приближение Масленицы. На Москве-реке и у Неглинной ставили катальные горы, по лавкам разбирали муку и масло, пекари загодя принимали заказы на блины. Молодёжь поглядывала в сторону Красного холма — там, как водилось, собирались самые шумные забавы, а на Крутицах уже спорили, будет ли в этом году кулачный бой.

А нам на Яузе было не до гуляний. В новых срубах стало тесно от людей, сушильных рам и валов. В обед при сдаче смены мы с Полиной обходили помещения, проверяли краску и вели счёт. К весне дело наше разрослось так, что теснота и скученность уже начинали мешать работе. Катки крутились без перебоя, сушильные рамы стояли вплотную.

Тогда же пришло известие, что в конце марта при Московском отделении Императорского Вольного экономического общества будет устроен показ мануфактурных изделий. Говорили, что особое внимание станут обращать на ткани, способные заменить заморские.

Батюшка, услышав это, сразу сказал:

— Поедешь. Покажешь товар лицом.

Я сперва засомневалась: ещё один крупный заказ и можно было сорвать сроки, а с ним и поставить под угрозу нашу репутацию.

— А ежели новые заказы?

Батюшка только махнул рукой.

— Ты ж сама летом расширяться собиралась. Так что ж тянуть? Начнём раньше. Весна — самое время. А с деньгами не тревожься — я подмогну.

Он прищурился, как бывало, когда видел впереди выгодное дело.

— Имя Кузьминых зазвучит.

В день показа зал при Московском отделении Императорского Вольного экономического общества был полон с самого утра. Помещение отвели в каменном доме на Ильинке — с высокими окнами и белёными стенами, где обычно собирались для чтения докладов и обсуждения хозяйственных дел. Теперь вдоль стен и посредине зала тянулись длинные выставочные столы, покрытые серым сукном.

Под сводами стоял негромкий, деловой гул. Купцы в длинных кафтанах и сюртуках переговаривались вполголоса, склоняясь над образцами красок в склянках и резными досками для ручной набойки. Приказчики прохаживались между рядами, помечая в записных книжках цены за аршин и имена мастеров. Несколько военных в мундирах с орденскими лентами останавливались у столов с сукном — говорили, что ведомства ищут отечественные поставки для обмундирования, дабы меньше зависеть от заморских тканей. Попадались и господа из учёного сословия — в очках, с бумагами под мышкой. Дам было немного. В тёмных платьях и тёплых накидках они медленно обходили столы, задерживаясь у тверских сукон, ярославского полотна, пестряди и набивных ситцев.

Наш стол стоял ближе к окну. Вместе с Марьей и Полиной я раскладывала ткани, когда вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Я подняла глаза и увидела Ковалёва.

Он стоял чуть поодаль и говорил с кем-то из купцов. Но взгляд его был прикован к нашему столу.

Я отвела глаза и занялась делом.

Люди подходили, щупали ткань, подносили к свету, расспрашивали, где красим, чем закрепляем, не линяет ли.

Один пожилой купец, Кривцов, задержался у нашего стола дольше прочих. Невысокий, сухощавый, с аккуратно подстриженной седой бородой, он долго молча разглядывал разложенные изделия.

— Это всё ваше?

— Наше.

Он провёл ладонью по «Нарядному», затем отступил на шаг, окинул взглядом весь стол — раскрытые полотна, аккуратно сложенные отрезы, образцы и куклы.

— Слыхал я, Дьякову двадцать тысяч аршин дали… — произнёс он негромко. — И как только успели?

— В две смены, — спокойно ответила Полина.

Кривцов приподнял брови.

— И всё это с одного двора?

— С одного, — сказала я.

Он помолчал, словно прикидывал в уме.

— Ладное дело…

Дальше вопросы посыпались один за другим:

— Людей сколько при деле?

— Холст свой или закупной?

— Ведомость как ведёте?

Я отвечала. Кривцов кивал, делая пометки в небольшой книжице, аккуратно выводя что-то карандашом на полях.

— А где ж у вас двор стоит? На Яузе, сказывали?

— На Яузе.

— Не дозволено ли будет посмотреть? — спросил он с учтивостью.

— Дело у нас открытое.

Кривцов записал адрес и, убрав книжицу во внутренний карман, кивнул:

— На будущей неделе наведаюсь, коли позволите.

— Милости просим.

К полудню у стола стало тесно.

— Доброе изделие, — хвалили купцы. — Ежели отечественное, да по такой цене — возьмём.

И заказы пошли один за другим — счёт уже шёл не десятками, а сотнями аршин. Марья сияла, нахваливая товар, хотя и старалась держаться степенно. Полина едва поспевала записывать имена и заказы.

Батюшка, как заправский зазывала, подходил к новым посетителям, представлял дело, упоминал объёмы и сроки, не забывая вставить слово о «надёжности дома». Дьяков тоже не остался в стороне — подводил к нам своих знакомых, кивал на «Нарядный», рекомендуя узор.

Изредка Ковалёв со знакомыми купцами останавливался у нашего стола, коротко и по-деловому хвалил ровность набивки, чистоту и крепость краски.

Когда поток посетителей ненадолго схлынул, я всё-таки решилась его спросить:

— Что ж вы здесь?

— Любуюсь…

— Ситчики у нас и правда хороши, — начала было я с улыбкой.

— …Красотой, — закончил он тихо, и глаза его остановились на мне.

Я почувствовала, как лицо предательски вспыхивает. Раздосадованная на себя за это смущение, я принялась выравнивать край полотна, хотя тот и без того лежал ровно.

Ковалёв, словно не желая ставить меня в неловкое положение, отступил в сторону. Через минуту он уже говорил с каким-то купцом о стройке и сроках поставки леса, будто ничего не произошло.

К вечеру, когда поток посетителей наконец иссяк и зал начал пустеть, батюшка подошёл ко мне.

— Довольно на сегодня, — сказал он негромко. — Пройдёмся, Катерина. В буфете лимонаду подают — холодный, из погреба.

Я оглянулась на Полину и Марью.

— Соберёте? Скоро Иван заедет.

— Соберём, — ответила Полина уверенно.

Мы с батюшкой спустились по ступеням во двор. У входа под навесом стоял столик, где служка разливал из стеклянного графина светлый напиток — воду, настоянную на лимонной цедре и подслащённую сахаром. Лимоны нынче были редки и дороги, но к таким собраниям их не жалели. Графин держали в погребе, а в стаканы клали по крошке льда, заготовленного ещё зимой.

Я поднесла стакан к губам. Холод пробрал до зубов, лёгкая кислинка освежила.

— Благодарствую, —