Узоры прошлого - Наташа Айверс

Сначала они ещё задавали вопросы.

— Жалоба гласит, что работницы живут при деле.

— Не живут, — ответила я спокойно. — Есть дом при деле для детей. Ночуют по домам. Кто из дальних — у родственников.

— Книгу покажите.

Я раскрыла ведомость, показывая списки имён, суммы, пометки. Они сверяли записи, пересчитывали людей, смотрели, не толпятся ли без дела, не шумят ли.

Люди работали молча, напряжённо, но без суеты. Я специально велела работать как обычно.

У входа в красильню заседатели внимательно изучали дощечку с распорядком:

Колокол — трижды в день: начало смены, обед и конец смены. По пятницам пироги — бесплатно, в прочие дни — за 2 копейки.

Кухарку наняла Аксинья — вдову из слободы. Та прежде вставала до зари, пекла пироги и шла с ними на рынок, торгуя весь день. Теперь же пекла у нас, получала жалованье, а пироги отпускала прямо во дворе — по две копейки за штуку, в свой приработок.

По пятницам же я выкупала у неё весь припас — чтобы людям досталось бесплатно.

Заседатели всё записывали.

По их лицам нельзя было понять — к худу это или к добру.

Детский сруб поставили чуть в стороне от красильни — чтобы ни жар от печей, ни краска, ни мужицкая ругань не долетали.

Внутри Марья с Агафьей всё устроили: вдоль стен поставили лавки, посередине — длинный сосновый стол, в углу — сундук с тряпичными куклами и кубиками, а над ним полка, где лежали грифельные дощечки и мел.

Ещё зимой Иван съездил к дьячку при приходской церкви. Тот сперва удивился, узнав, что мы намерены обучать детей грамоте.

— Девочек тоже? — переспросил он.

— Тоже, — ответила я. — И мальчиков, и девочек.

Он помолчал, почесав затылок.

— И счёту, — добавила я.

За небольшую плату он согласился приходить трижды в неделю.

Иногда я останавливалась у двери и слушала, как дети хором складывают:

— Два да три — пять.

— Пять да пять — десять.

Проверяющие заглянули всюду и, разумеется, не обошли вниманием и «детскую» избу.

Дети сидели, вытянувшись, складывали буквы, тянули слоги. Старшие уже выводили цифры на дощечках, старательно стирая и переписывая. Дьячок, к моему удивлению, оказался терпелив: не кричал, не стучал по столу, лишь строго смотрел, если кто начинал вертеться или лениться.

Заседатели переглядывались, задавали вопросы — о расписании, о плате дьячку, о том, не мешает ли учение работе. Потом и вовсе уселись на лавку и принялись наблюдать, будто перед ними разыгрывалось небольшое представление.

После обеда старшие дети пошли в артель.

Прежде обучением занималась Прасковья, но когда работы прибавилось, уроки взяла на себя её дочь Марфа. Серьёзная и сдержанная, она умела держать порядок без крика: баловаться не дозволяла, но и не строжилась попусту. А заметив, что дети уставали, выводила их во двор подышать воздухом и размять ноги.

За труд старшие получали по копейке в день. Мелочь, а радости было — на весь двор.

Младшие же оставались с Агафьей. Сначала женщины присматривали за детьми по очереди, как мы и договаривались, но как-то само собой вышло, что они решили доплачивать Агафье, чтобы она была при детях постоянно.

— Лучше уж пусть одна, — говорили они, — чем каждая по неделе от работы отрывается.

Агафья не возражала. У неё хорошо получалось ладить с детьми: она придумывала им занятия, учила простым песенкам и играм. Иногда раздавала лоскутки, и малыши, рассевшись на полу, пеленали тряпичных кукол, перевязывали их тесёмками, устраивали им «люльку» из чурбачков да щепок. Девочки укачивали кукол, напевая вполголоса, мальчишки складывали из дощечек лавку или избу.

И надо же было такому случиться, что уже на следующий день после объявления об общей кассе она впервые понадобилась.

Красильщица Дарья слегла с горячкой. Вызвали ей лекаря, купили муку, крупу и масло, чтобы в доме не перебивались впроголодь. Деньги выдали из общей кассы — при людях, без тайны. Я сама внесла сумму расхода в книгу.

Через три дня Дарья вышла на работу — бледная, ещё слабая, но на ногах, — и благодарила не меня, а «всех», поклонившись людям в пояс. И тогда, думаю, они по-настоящему и поняли, для чего нужна та копейка с рулона.

Заседатели, услышав об этом, попросили показать книгу общей кассы. Писарь пролистал страницы, задержался на записи о Дарье, кивнул и молча продолжил свои пометки.

Пока члены магистрата ездили к нам, они поневоле становились свидетелями того, как ширится наше дело.

Сначала пришло письмо из Твери — аккуратно сложенное, с сургучной печатью. Купец писал, что видел наш «Нарядный» ситец в лавке у Дьякова и желал бы «узор тот же, да мельче, для провинциальной публики, к платьям летним», дабы торговать им у себя.

Письма шли из Калуги и Ярославля. Ямская почта приносила их одно за другим. В некоторых лежал и задаток — аккуратно завернутый в бумагу серебряный рубль или полтинник. В книге почтовых заказов мы записывали город, имя заказчика, узор, число аршин, цену и срок. Против каждой записи ставили отметку об отправке.

Заседатели проверили и эту книгу. Если они и были удивлены тем, что товар расходится и по другим губерниям, виду не подали.

В последний день они откланялись и уведомили, что решение будет вынесено Магистратом, о чём нас известят особо.

Ждать пришлось дольше, чем мы предполагали. В первую неделю мая пришёл вызов в Магистрат — надлежало явиться лично, с сыновьями.

Мы отправились всей семьёй: батюшка, Иван, Тимофей, Савелий и я.

В зале было прохладно. За длинным столом сидели городской голова и заседатели, проводившие проверку; рядом с ними — секретарь магистрата и несколько представителей гильдий, которых я прежде не видела. У стены стоял знакомый писарь с раскрытой книгой.

Городской голова развернул бумагу и начал читать.

— Дом Кузьминых. Набойка, красильня, заказы по губерниям, артель при деле… — он поднял взгляд. — Производство многолюдное. Обороты значительные.

Я молчала.

— По рассмотрении постановлено: по оборотам и по числу работных людей надлежит объявить капитал Дома Кузьминых по первой гильдии, а потому велено подать объявление капитала и внести надлежащую пошлину и гильдейский сбор. Производство дозволить впредь, при условии соблюдения порядка и представления ежегодной ведомости.

Я не сразу поняла смысл услышанного.

Приняв моё молчание за недоумение или отказ, заседатель