Еще одна глупая история любви - Кэтлин Дойл

Солнце зашло за облака, поднимается ветер, от сильного порыва трепещут салфетки в салфетнице перед нами. Я внезапно чувствую запах сырой земли.

– Та-а-ак… – произносит Сет и смотрит на горизонт, где вдали уже видно, как над океаном идет дождь.

– Скоро хлынет, – говорю я.

Мы просим счет, но у всех людей в ресторане одновременно появляется такая же мысль. К тому времени как мы расплачиваемся, гремит гром, а затем небеса словно раскрываются, и резко начинается ливень.

– Попробуем добежать до машины? – спрашивает Сет.

– Пошли! – Я хватаю его за руку.

Мы несемся из-под ресторанного навеса к машине и за это время успеваем полностью промокнуть. Вода течет по моим рукам, капает с волос, с носа. Его рубашка прилипла к груди. Мы ныряем в салон и захлопываем за собой дверцы.

Сет тянется к заднему сиденью за полотенцами и протягивает мне одно.

– Ты предусмотрел все.

– Пытаюсь произвести на тебя впечатление. И я надеялся, что позднее мы сможем пойти на пляж и целоваться там. Но, наверное, от этого пункта программы придется отказаться.

Я притягиваю его к себе и целую.

– Мы можем сделать это в машине.

Мы занимаемся петтингом в душной машине с запотевшими окнами, по которой снаружи бьет дождь, в приватной обстановке. Если бы не рычаг переключения передач и консоль между нами, я бы сидела у него на коленях. И если бы не остающиеся в ресторане дети, то и мой рот тоже мог бы находиться там.

Но в соблюдении правил рейтинга «Детям до тринадцати лет смотреть не рекомендуется» есть и своя эротическая привлекательность. К тому времени как дождь прекращается, я просто умираю, буквально умираю – так хочу секса.

– Давай поедем в какую-нибудь захудалую гостиницу, – тяжело дыша, говорю я. – На съезде с шоссе есть одно такое местечко с почасовым тарифом. Я так возбуждена, что и оно сойдет.

– Запомним эту мысль, – отвечает Сет.

Его телефон давно мигает, оповещая о приходе сообщений. Он проверяет их и поворачивается ко мне, смотрит хитро и озорно.

– Моя семья отправляется на ужин на Херон-Кей. Их не будет несколько часов. Ты знаешь, что это означает?

Я качаю головой.

– Дом, где прошло мое детство, но без родителей.

В доме, где прошло его детство, мы провели много вечеров в сексуальном возбуждении.

– Ты на самом деле хочешь раздавить меня на односпальной кровати?

Он кивает с серьезным видом.

– Я на самом деле хочу раздавить тебя на односпальной кровати.

Не могу отрицать, что в возвращении на место, где совершались в прошлом наши секс-преступления, есть некая ностальгическая привлекательность.

Я смеюсь и качаю головой.

– Хорошо, Рубинштейн, поехали.

Дом его родителей выглядит точно так, как я его помню. Огромный, приятный, с комнатами на разных уровнях, соединенных внутренними лестницами. Он построен рядом с полем для гольфа, а въезд на территорию их микрорайона закрывается воротами.

Пахнет точно так же, как пахло, когда мы учились в школе, – чистотой и любимым мятным чаем мамы Сета.

– По ощущениям я как дома, – говорю я.

– Я уверен: мои родители будут счастливы, если ты сюда переселишься.

– Отлично. Я об этом подумаю.

– Хочешь чего-нибудь? – спрашивает Сет. – Воды? Вина? Диетической содовой воды, которую моя мама держит в несметных количествах?

– Я хочу только тебя.

– Как пожелаете, леди.

Он берет меня за руку и ведет в свою спальню. Поразительно, но его родители ничего здесь не переделали за два десятилетия после его отъезда из дома. Здесь все еще стоит его односпальная кровать, покрытая хлопчатобумажным покрывалом в полоску. В книжном шкафу его книги – научная фантастика. Здесь остался даже его старый письменный стол с iMac в форме леденцовой капельки бирюзового цвета, которым Сет пользовался во время учебы в школе.

И здесь же стоит доска, на которую прикреплены все те же старые фотографии, которые я видела, когда в последний раз заходила в эту комнату. Сет с друзьями из летнего космического лагеря. Сет с Джоном и Квинн, улыбаются, вспотели после игры – они в форме футбольной команды. Сет и Дейв с ушками Минни Маус в центре развлечений «Дисней Уорлд».

И еще есть фотографии Сета со мной. Официальный снимок с вечера, посвященного началу учебного года. (Ясно видно, что мне не по себе, а он выглядит так, словно это лучший вечер в его жизни.)

Мы сидим рядом на полотенцах на пляже, у нас растрепаны волосы, мы смеемся. И еще фотография, которая мне всегда нравилась больше всех: мы вдвоем стоим в его заднем дворе, он легко обнимает меня за плечи, а я склоняюсь к нему. Мы оба улыбаемся и щуримся, потому что нам в глаза светит солнце. Мы выглядим такими счастливыми, потому что находимся рядом друг с другом. Мы так влюблены.

Я снимаю фотографию с доски и рассматриваю повнимательнее.

– Не могу поверить, что ты все эти годы держал эти фотографии у себя в комнате, – заявляю я. – Твои девушки, наверное, жутко ревновали тебя ко мне?

– Да, все мои девушки не могли спать, мучились из-за моей вечной любви к той, с которой я познакомился, когда второй год[90] учился в нашей школе.

– И им следовало ревновать. Ты только посмотри на нас сейчас.

Я подтягиваю его к зеркалу на дверце шкафа, чтобы мы могли восхититься нашим отражением.

– Они очень хорошо смотрятся вместе, – говорит Сет.

– Очень сексуально на фоне твоего постера с «Игрой Эндера». Уверена: твои бывшие не могли устоять против тебя здесь.

– Ты никогда не могла, – напоминает Сет. – На самом деле, когда я приезжаю сюда с девушками, мы спим в гостевой спальне. А сейчас я разместился здесь, потому что приехал Дейв с детьми.

– Понятно. Но на самом деле почему твои родители тут ничего не поменяли? Это место напоминает Музей Сета Рубинштейна.

– Наверное, потому что руки так никогда и не дошли. Или, может, они просто скучают по тем дням, когда я был противным одиннадцатиклассником.

– Ты никогда не был противным. Ты был платоническим идеалом подростка. Из-за тебя все остальные казались хуже, чем мы были на самом деле.

– А ты была такой красивой, – говорит Сет, склоняется поближе к доске, к нашим с ним фотографиям, и улыбается. Затем он поворачивается ко мне и убирает волосы с моего лица. – Почти такой же красивой, как сейчас.

Он раскрывает объятия, и я ныряю в них, он тянет меня на себя, и мы падаем на его кровать, я сверху. Кровать стонет под весом двух дико