Младший сын - Илона Якимова

на ту, для которой и говорил, на нее, потерявшую мертвого и живого. Кто-то из бинстонских обратился ко мне, но говорить с глухим сложно, и тогда полусредний, теперь уже — полустарший, вывел меня из божественной глухоты к мирскому.

— Да что с тобой, Джон?

Это обязанность такая у нашего Уилла — толкать меня под локоть на семейных трапезах так, чтоб изрядная доля вина из кубка выплеснулась в еду. Я подавился желчью, но прошипел:

— Ты посмотри только, как на нее глазеет Хоум.

А он не глазел — он уже владел ею, нашей женщиной, женщиной фамилии Хепберн. Уилл проследил мой ненавидящий взгляд, изумился:

— Вот же сукин сын!

Потом поднялся, неторопливо, вразвалочку двинулся за спинами гостей, шепнул пару слов Патрику. Я тоже встал, шагнул, наклонился к ней:

— Пойдемте, сестрица!

Вскинула взор, с огромным облечением выдохнув:

— Благослови вас Бог, Джон!

О, это уже куда лучше, чем «а-это-вы-Джон».

Алекс Хоум проводил нас голодным взглядом, но сорваться вслед не подумал — слишком явно наблюдали за ним Уилл и Патрик. Я поднялся за ней вплоть до покоев в Западной башне, хотя ничто не оправдывало подобного приближения, и там, у самой двери, она, обернувшись, сама ухватила меня за рукав:

— Джон, вы обещали мне… помните?

Теперь, когда его погребли, она думала только о мальчике.

Помнил ли я? Конечно.

На третий день после похорон она вышла в холл. Белая — в черном. Черный чепец на огненных волосах, черная вуаль чепца, вырез платья затворен партлетом, ни одного украшения ни на корсаже, ни на поясе. Даже мать, окинувшая ее пренебрежительным взором, не смогла найти, к чему прицепиться. Но Агнесс и не было никакого дела до нее, до ее взглядов. Вышла в холл, затем отправилась в часовню, затем снова в холл, затем на берег реки. Бродила, как тень, как неупокоенная душа, взад-вперед, и за ней трусила ее камеристка.

Я, наконец, не выдержал этого зрелища. Перехватил ее в метании за кисть руки, ощущаемой мною под пальцами как живая птица, велел:

— Пойдемте.

Даже не спросила — куда, настолько была не в себе. Привел обратно в холл, усадил у огня, поставил под ноги скамью — поближе к камину, чувствуя себя ужасно неловко. Мне ни разу не приходилось ухаживать за женщиной подобным образом, и я старался не думать о том, кто именно рядом со мной. Просто молодая страдающая вдова. Она вся была ледяная. Взял за руки, сел рядом:

— Говорите.

И точно тоном отца Джейми сказал это. Если оружие мое — слово, и прикосновение исцеляет, так почему бы не для ее? Агнесс подняла на меня потухшие глаза, и они засияли — так огонь смотрит сквозь пепел на своего создателя, на человека:

— Вы же… вы же можете исповедовать, Джон?

— Я⁈ О! Нет. То есть, да… но зачем это вам?

Ох. Меня бросило в жар. Да это куда хуже, чем телесное притяжение — соприкоснуться душой. Я боялся не устоять. Но еще более того я боялся узнать те тайны, что были между ней и братом, узнать что-то такое, что разуверило бы меня в святости их любви. И отпустил руки невестки:

— Помимо прочего, исповедь не должна быть доверена ушам всех присутствующих.

Бросил взгляд через плечо. Энн, ее камеристка, воинственно шмыгнула носом и отступила на пару шагов.

— А у меня нет тайн, — Агнесс вздернула подбородок, — ни от нее, ни от вас… вы сами сказали мне «говорите».

— Я имел в виду — говорите о том, что вы потеряли. Что ищете теперь. Исповедь я у вас принять не могу — не по сану, но по опыту. Не мне мерять ваши грехи и давать вам совет, давать отпущение. Просто говорите, сестрица.

И даже если никому неведом подвиг моей любви, он есть, и дорог мне тем, что был.

И тогда она, наконец, заплакала.

49

— Я исторгну тебя из семьи, если ты посмеешь еще хоть раз подойти к этой девке.

Если кому и не составляла тайны моя запретная страсть, так это леди-матери. Как всех нас, она знала меня до донышка души, казалось, видела насквозь — несмотря на все возведенные мною преграды для постороннего взгляда. Или в вине своей я подозревал в ней умение читать в душе, никакой смертной несвойственное, а ее вела ревность и ненависть, даже теперь, даже после смерти Адама? Вот уж не знаю. Мать пыталась выпроводить меня в святую обитель, но я прилип к Хейлсу, к Агнесс — держал ее за руки, то была весна моей любви. Есть у меня свойство, необходимое всякому исповеднику — со мной легко откровенничать. Агнесс и говорила только со мной, больше ни с кем из семьи, проводила время только в часовне, помимо своих комнат. Я начал верить, что мне удастся обуздать греховные чувства к ней, безболезненно заменив их братскими. Когда объект страсти недоступен, то наиболее желанен, но стоит поговорить с женщиной четверть часа — и жало желания притупляется, она становится обычной, становится как все. А я, в гордыне моей, обычных и не желал.

— Джон, Джон, вы обещали, помните?

Она думала только об одном, лихорадочно и неотступно мысли ее возвращались к одному и тому же. Маленький Патрик, их сын, наш граф. Она ведь даже ходила к матери, унижалась, признала ее правоту. Отказалась от своей воли, обещала во всем поступать сообразно желанию леди. Просила только позволения узнать, где сын, только навестить. Получила отказ. Затем уже обещала подчиняться и во всем. Рыдала. Она — и рыдала на коленях! Угрожала уехать, отправиться на поиски самолично…

— Скажи этой дурочке, — после одного такого разговора с досадой молвила мать, — что первый же ее шаг за ворота Хейлса закончится в объятиях Лафнесса. Хотя кто знает, возможно, она и мечтает туда попасть! Не говоря уж о том, что она поставит под угрозу и жизнь ребенка…

Она поверила мне вновь — и принялась выжидать, снедаемая мучительным беспокойством, словно горячкой. Вся жизнь Агнесс теперь строилась вокруг единой мысли, единой молитвы, единой цели.

Только через полгода я узнал это для нее.

Еще не минуло и десяти дней, что мы прожили без второго, но с третьим — и отсутствующим — графом. Патрик вместе с Уитсомом отбыли в Эдинбург, и дела их там обещали быть хлопотны. Уилл мрачно слонялся