Младший сын - Илона Якимова

— Не время сейчас высовываться, — говорил кузен Джеймс, — отец-настоятель хвалит тебя, да и возможностей просвещения в столице ничуть не меньше. В Сент-Эндрюс ты еще успеешь, Джон.

Слова были пророческими, но сбылись далеко не сразу.

— Теперь же лучше переждать.

Я кивнул. И слушал его в пол-уха, словно находясь за стеной, словно и впрямь из-под воды. Лично я намеревался переждать вечность — пока меня не отпустит. Однако в конце февраля, когда дороги Мидлотиана представляли собой сплошь густую жижу из смеси глины и снега, леди-мать попросила меня вернуться в Хейлс.

Да что же им там от меня вновь понадобилось? Гонец толком ответить ничего не смог, кроме того, что госпожа графиня — обе госпожи графини — в добром здравии. Я велел мальчишке-послушнику увязать в узел перемену белья, ибо не намеревался надолго задерживаться в родном доме, и пошел к настоятелю.

— Опять? — спросил он меня, не поднимая головы от маргиналий жития Святого Франциска. — Я мог бы уже читать это по звуку твоих шагов, Джон. Куда же на этот раз?

— Как и прежде, отец Джейми.

— Вот пример редкой настойчивости. И сколько ран ты привезешь обратно на этот раз?

Довольно безжалостный вопрос, я бы сказал.

— Что ж, ступай. Не стану спрашивать, когда ты вернешься. Благослови тебя Бог.

Это уже не походило на прощание учителя с учеником. Он знал обо мне то, чего не знал я сам? Я чувствовал себя так, словно время разорвалось, и ничего не происходило. Словно время замкнулось в петлю и, приехав, я вновь вернусь к живому Адаму… а, может, я и не уезжал, и осени этой чудовищной не было вовсе, и мне это только снится? Я шел через монастырский двор, где звонили к службе, и серые рясы со всех сторон стекались ко входу в храм, одна же из тех теней, сгорбленная, тем временем замерла в нише галереи, уставясь себе под ноги, на схему, начертанную в грязи. Затем тень встрепенулась, словно проснувшись, подняла взор — и в костистом лице, в очертаниях сломанного носа, в грубом шраме на скуле, во впадинах глаз, выцветших до светлого льда, я мгновением увидел свою старость, словно заглянул в зеркало. И содрогнулся.

— Ты поедешь со мной, Франц?

— Я не ты, сын мой, не сам себе слуга… Но ежели отец-настоятель отпустит…

Отец-настоятель отпустил. Кажется, он рад был избавиться от нас обоих.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, март 1514

Дорогой гонец мямлил и запинался, то ли не знал, в чем дело, то ли было не велено говорить. Это вполне в духе леди-матери — распоряжаться сыновьями по своему произволу, не ставя в известность о целях. Всеми вестями тогда в нашей семье владел Уитсом, свойство полезное, надо бы и себе завести такое же. Пока же я припоминал все, недавно сказанное кузеном, и не мог найти концов, откуда размотать клубок. Средство, впрочем, вышло самое простое — всегда надо спрашивать о здоровье. Так я узнал, что мастер Уильям благополучен, а мастер Хейлс, в отличие от графинь, плох. Это Патрик-то, всю жизнь славившийся железным здоровьем, отродясь не схвативший даже и насморка.

— И насколько плох?

— Настолько, ваша милость, что ее милость давеча три мессы за здравие заказывала в Престонкирк.

Мы с Францем переглянулись. Что-то Господь торопится прибирать моих старших, так недолго и единственным отпрыском в семье остаться. По поводу Патрика я не слишком печалился, хотя потеря такого бойца для фамилии в целом была бы прискорбна. Холмы под мокрым мартовским снегом, тяжелым мартовским дождем, кони, увязающие по бабки в грязи. Один раз мой гнедой запнулся так, что сбросил меня в канаву — прибуду домой исключительным красавцем, хорошо, что шею сберег. У леди-матери определенно должен быть веский повод для встречи.

На дворе в Хейлсе встречал меня Уильям. С нашей последней встречи он чуток раздался вширь, и хорошо, что в плечах. Выглядел полусредний не более парадно, чем я, но хотя бы в грязи не вывалялся, а напротив, кутался в плащ. По плащу сползали подтаявшие хлопья снега, похоже, братец не меньше часа расхаживал по стрелковой галерее, высматривая нас.

— Интересно мне вот что, — произнес я, спешиваясь. — Когда уже вы оставите меня в покое, дорогие родичи?

— Сожалею, Джонни, видимо, не теперь.

— Выкладывай.

— Патрик опасно ранен. Мать решила, что полтора мужчины — один недотепа и один священник — лучше, чем только один недотепа в моем лице.

Почему-то меня эта новость не удивила, но едва ли мотивы леди-матери столь просты, как полагает Уилл. Но Патрик…

— С кем нарвался?

— Я бы не сказал, что нарвался, но видно будет на месте. Это же Долина. Он в Лиддесдейле.

Это не то чтобы объясняло все, однако очень многое. Третий замок Босуэллов, Хермитейдж, наш покойный лорд-адмирал удачно поменял на Босуэлл-Касл в Ланаркшире — не без живительной воли покойного короля, разумеется. «Кто-рискнет», скрепя сердце, совершил обмен одной могучей цитадели рода на другую — да и как не совершить, если не хочешь поплатиться головой за своеволие, а вместе с тем замком Дугласы уступили нам и приграничную долину Лиддесдейл, и лэрдство. Долину, скромно прозываемую самой кровавой долиной Шотландии.

— И что она хочет?

— Хочет, чтобы мы отправились к нему…

Мы шли через двор, отплевываясь от комьев снега, летящих в лицо. Порядочные люди в этакую погоду сидят у очага, не то, что Хепберны. Я оставил реплику Уилла без прямого ответа, она мне не то чтобы нравилась:

— Рассказывай, как вы тут коротали холостой век, пока меня не было. Что Лафнесс?

— Лафнессу знатно навалял Патрик, ну, чуть и правда не оставил вдовой сестрицу Хелен — и аккурат на сороковой день Адама, — видно было, что Уилл гордится старшим. — Вот ради памяти дяди Крейгса и пощадил разве что. Ступай к себе, я велю подать воды, а то ты словно в канаве заночевал…

— Почти ночевал.

— А после спускайся в холл, там и поговорим.

Перекати-поле — вот точное слово для меня тогда. Снова жесткий ветер грядущего занес меня в старый Хейлс, в прежние стены. Зачем? Но тут для меня уже была приготовлена новая шкурка. В некотором недоумении я смотрел на богатство, дожидавшееся на дне