Младший сын - Илона Якимова

— Это что⁈ — спросил я у Уилла, споткнувшись при входе в холл об отхожий горшок.

— Когда холодно, ссут в камин, — отвечал тот рассеянно.

Холл был еле освещен факелами, дымящими по стенам, да камином. В соломенной засыпке пола — испражнения собак и людей, а также, судя по ангельским ароматам, еще и остатки пищи тех и других. Помещение имеет побеленные стены без росписи, но с закорючками и похабными надписями, оставленными углем из камина, в который ссут. Поверить не могу, что за три года со смерти лорда-адмирала можно было привести замок в подобный скотский вид — как не могу и поверить, что замок пребывал в таком виде при первом Босуэлле. Хотя засирается-то не в пример быстрей, чем чистится, и то правда… Вдоль тех стен стояли лари и лавки, и на них, на пледах, больше похожих на ветошь, почивали пришедшие из налета на южан рейдеры. На ларе, поставленном близ огня, с руганью играли в кости. Всего в холле собралось дюжины четыре, и каждый из них раза в два старше меня. Когда в холл вломилась наша странная компания, ругань и выкрики игроков примолкли, но ненадолго.

— Так. Горшки — вон. Вместе вот с ними, ссущими. Кто пьян до свинского состояния — тех выкинуть в свинарник, там и проспятся. Сюда — баб, слуг, мальчишек, кто тут есть, чтоб прибрали, помыли, и жаровен с ароматными травами. Эй, Симс, слыхал? Что стоишь? Выполнять!

Но двинулся ко мне не Симс, а трое, игравшие на ларе в кости. Высокий лениво спросил:

— Ты, щегленок, кто?

Ростом ближе к шести футам, широк в плечах, рожа конченого подонка. И еще двое подбираются следом за ним.

— Епископ, — отрезал я и скинул боннет так, чтоб стала видна тонзура, правую же руку опустил на рукоять бастарда. — Брат его милости мастера Хейлса и мастера Уильяма. Обращаться ко мне — милорд Брихин. Всё понятно или еще разъяснить?

Никто не мог бы сказать, что я не забирал круто. Повисла короткая тишина. Потом я понял, на что они смотрели — вовсе не на рукоять меча у меня на поясе, как мне вначале возомнилось. А на то, что на руке моей не было пастырского перстня. А дальше высокий нырком пошел вперед — безо всяких переговоров. Но прежде, чем вмешался Симс Свиное ухо или Уилл, по незнанию полагавший меня прежним нежным мальчиком, летящий мне в переносицу кулак был в десяти дюймах от лица остановлен рукой бывшего ландскнехта.

— Я прошел с Его императорским величеством Максимилианом от Тироля до Милана, прежде чем истинный Господин призвал меня, — мягко сказал Хаальс, но немецкий акцент придавал его речи дьявольскую насмешливость. — Святой Франциск огорчается, когда люди пренебрегают любовью к близким…

Кисть нападавшего хрустнула — ломались кости, глупец заорал и повалился куда-то вбок. Я переглянулся с Хаальсом.

— Ты должен научить меня, Франц.

— Непременно, сын мой.

Я огляделся еще раз. Теперь кругом молчали по-другому. Со второго взгляда этот хлев выглядел ничуть не лучше, чем с первого — включая разместившихся в нем скотов.

— Немудрено тут сгнить заживо и просто от мирной жизни… Где мой брат?

54

Патрик валялся на грязной простыне во втором этаже башни Дугласов. В третьем и выше располагались комнаты «покойного графа», и туда он, как и в Босуэлл-корте, не дошел, в чем я понимал его прекрасно. Простыни меняла служанка раз в день, тащила стирать, но свежие тут же пачкал гной, сочащийся из раны, несмотря на повязку. Сейчас девчонка как раз суетилась при нем, обтирая для охлаждения ему лицо водой с уксусом, вид у нее был затравленный. Ее мановением руки выслал вон прибывший с нами лекарь, опускаясь у ложа больного. Пахло кислым, высохшим вчерашним элем, по́том и нечистотами — тоже. Комнату освещал камин да несколько свечей на столе в канделябре. Движения Скорняка были точны, но не слишком бережны, и больной разлепил набрякшие веки, заметался на постели, завидев нас:

— Милорд, я… милорд, вы… Богом клянусь, милорд!

Тут свеча колыхнулась, и свет ее уже явно коснулся меня.

Патрик выдохнул, неверной рукой перекрестился:

— Уилл… ты, Джон⁈ Ох, и напугали вы меня, черти!

— Вам бы лечь, ваша милость Патрик, — прервал его Скорняк. — А вы, ваши милости, вы двое, ступайте отсюда с Богом, дальше не ваше дело. Сэмми, малыш, подай-ка настойку ромашки да чистую тряпку.

Лекарский мальчишка засуетился возле больного. Мы вышли, притворив за собой дверь. И там же, на лестнице, я спросил полусреднего, потому что очень уж странное сделалось при виде меня у Патрика лицо — как если бы он увидел кого-то, кого люто боялся:

— С кем он меня спутал?

Уилл хмыкнул:

— Сам, что ли, не понял? Да с нашим отцом. Ростом ты сейчас аккурат с него.

Вот, значит, как. Хотелось бы — чтоб только ростом.

— Бог с ним, привидится же такое. Скажи, а где бы тут лечь? Кормят чем и когда?

— Кормят скверно, но когда скажешь. Но постного сразу не найдут, не ищи. А лечь можно тут, наверху, а можно в Колодезной башне. Правда, там сыровато.

Я посмотрел наверх лестничной шахты. С дороги не было у меня сил зайти к нему, куда три года не заходил никто.

— Тут — это завтра, пока же пошли в Колодезную.

Внизу лестницы я споткнулся и другой раз за этот вечер, но теперь не о горшок, а о человека. Девчонка, изгнанная Скорняком от постели больного, сидела на ступенях и рыдала, словно на похоронах. Увидев нас, наскоро утерла слезы и сопли, ухватилась за мою руку — без перстня — принялась целовать:

— Ваша милость, милорд епископ, скажите, чтоб он меня им не давал! Христом Богом молю, пусть он им меня не дает, я что хотите вам одному сделаю, только пусть не все, не сейчас только!

— Да ты кто такая? Что надо-то? Кто он, кому им, чего ревешь?

— Да Свиное ухо сказал, что ежели я не так буду за мастером Хейлсом смотреть, ежели зачахнет, так он меня всей своре отдаст насколько сдюжу, насколько они захотят.

— Свора? — переспросил я Уилла.

— Гарнизон, — пояснил тот. — Душ полтораста наберется, да еще