Младший сын - Илона Якимова

и летний, короткий плащ, потертый джек, две пары штанов и плащ… «олд-хепберн», да, ведь их было несколько, скроенных из одного куска ткани. От тряпья не пахло уже ничем иным, кроме трав. Ни моим былым ужасом, ни сиротством, ни общей кровью. Просто чужое платье. Я стал старше? Я больше не боялся его, даже мертвого? Во всяком случае, снов, терзавших меня в год его смерти, я не видел уже давно — всё заслонила смерть Адама, гибель Маргарет, развал семьи.

И только тут, стоя над его одежным сундуком, я со всей отчетливостью понял, что из светского платья у меня с собой разве что единственный теплый дублет. А все шло к тому, что мы с Уиллом останемся здесь надолго — или я совсем потерял чутье.

Замковый ручей, Зеленый ручей, ручей Дамы оплетали Караульню петлями своих вод, с четвертой стороны текла Хермитейдж-уотер. Пройдись на запад — упрешься в могилу Килдэра, кладбище и опустевшую, полуразрушенную часовню. В мои времена над алтарем еще держался прохудившийся свод, но в двадцать пятом, словно в ответ на проклятие Данбара, он рухнул. Я шел вдоль берега один, оставляя за собой белый куб Караульни, шел к крестам кладбища, к часовне, мне надо было подумать. Неожиданно я ощутил в себе острый, как голод, порыв молиться, необходимость, сходную с жаждой. В церкви было пусто. На алтаре — огарки оплывших свеч и грубо вытесанное изображение Богоматери. Никакой церковной утвари нигде, ни одного освященного предмета. Надо бы узнать, кто здесь служит… Это была скорлупа церкви, но не сама церковь, однако мне там было спокойно, я провел в ее стенах больше получаса, раздумывая. Уилл нашел меня уже снаружи, у самой воды, на речном берегу близ омута Килдэра. Сапоги уходили по щиколотку в талый снег и грязь на берегу, по бурой воде шли желтоватые комья снега, быстро сбиваясь в грязную пену на перекатах. В воздухе влага стояла так густо, что ее можно было резать ножом. Еще немного — и в полях не останется снега, только мокрая земля, и серые тюки овечьих туш выползут на открытые пространства в холмах вокруг овчарен, и настанет весна. Шестнадцать мне исполнится через неделю.

Мы некоторое время стояли рядом, потом Уилл кашлянул и спросил вдруг:

— Ниала помнишь?

— Еще бы не помнить Ниала.

Гаденыш редкий — единственный бастард нашего отца, почему-то оставленный в живых. Он был молочным братом Патрика. Госпожа графиня, утомленная рождением погодков, не успела извести ни мать, ни ребенка, а после та натуральным образом сбежала подальше от леди-матери в Крайтон. Ниал стал появляться в Хейлсе, только повзрослев, с соизволения первого Босуэлла, и сделался ближайшим сподвижником Патрика во всевозможных пакостях — как я был верным пажом Адаму также во всяком деле. Наглость и пронырливость незаконнорожденного мешались в нем, прозванным за рост Долгим Ниалом, с ревнивой преданностью моему полусреднему брату.

— Ну, так вон он лежит, — указал Уилл.

Могила неподалеку от крохотного холмика новорожденной Мэри. Деревянный крест, на каменный не расщедрились. На будущий год сгниет окончательно — в здешней-то сырости, никто и не упомнит ни имени, ни на что была потрачена его глупая, гадкая, короткая жизнь. Разве что я один буду знать — меня-то время не лечит.

— Кто это его?

Почему-то и мысли не возникло о хвори.

— Налетел на засапожный нож. Тут у многих такие, короткие, греются в голенище. Неделю, как они приехали с Патриком в Хермитейдж по осени, и прожил всего, а концов не нашли — и виноватого не нашли. Поутру зарезали, под окна на бережок сложили…

— Добрый знак, ничего не скажешь.

— Не то слово. Патрик осатанел, орал знатно, да что с того? Мертвого не поднимешь. Это осенью сталось. Зиму он тут перебился как-то — кому рожу начистить, кого взашей вытурить, но его слушались. А теперь вот… сняли из арбалета прямо с седла, когда выехал на запад, на границу Марок. Да странно так сняли, вроде бы чужие — а вроде как кто-то из своих.

Прелестная история.

— Что значит «вроде как кто-то»⁈ Опрашивал людей?

— Да кто ж скажет-то? Не опрашивал, нет. Тебя ждал. Ты у нас самый умный — вот и думай.

Вот за этим, стало быть, мать и выбрала меня? Одного в львиный ров? Я не ощущал себя львом на этом поприще. Патрик же, сколько помню, всю жизнь свою нарывался где только мог и, по моему глубокому убеждению, нарвался именно здесь и сейчас, в Лиддесдейле. Но головы это происшествие ему не прибавило, как то впоследствии вполне показало дело Колдингема. Однако, с головой или безголовый, загибающийся теперь от гниющей раны, он был мой брат, нравилось мне то или нет. Разбирательство за мной, и месть также за мной.

— А те, кто при том был чужой, кто они?

— Чужие тут мы, Джон, и ты это помни. А они-то тут все свои, даже и те, кто чужие.

Хватки у Уилла с приездом чудом не прибавилось, но умнел он на глазах, вырываясь из-под матушкиной опеки.

— Это я уже понял. Стрелял в него кто? Известно?

— Да не видел я, меня тут не было. А у местных разве дознаешься? Это Лиддесдейл. Хуже только Спорные земли.

Кашлянул, крякнул, сплюнул на землю да и побрел потихоньку к замку. Я же остался стоять, плотней завернувшись в плащ. Перед глазами мелькали желтые комья снега на бурой воде.

57

За день я облазил всю Караульню — от тюремных подвалов до зерновых амбаров, и всюду меня сопровождал Свиное ухо. Его пояснения были как полезны, так порой и весьма утомительны, Симс шлялся за мной по замку, причитывая, как бабка старая, мол, радость-то какая, что вы приехали, милорд Джон с мастером Уиллом — до тех пор, пока я не послал его проверить, вымыли наконец пристойно пол в холле или нет. И заодно проследить, чтоб на стол больше гостеприимных лепешек не подавали. Дугласам пусть этакое тут подают, не нам. Сам же продолжил обход, опьянясь огромностью выпавшей мне власти — за болезнью Патрика, за неповоротливостью Уилла. Мне даже не было никакого дела до взглядов, которыми провожали меня обитатели Хермитейджа, пока шнырял из кладовых в холл, из холла в стойла галлоуэев, из оружейных в жилые покои. Оружейные в Хермитейдже были что надо — сердцу любого приграничника чистая и неизбывная радость. Я забылся,