Младший сын - Илона Якимова

выбрал себе каморку под самой кровлей Колодезной башни и обустроился там в компании жаровни. Когда я вошел, он читал молитвенник, собираясь отойти ко сну, водя пальцем по строкам, и губы его беззувучно шевелились. Над его головой, за стеной, над крышей, раздавались шаги круглосуточной стражи Хермитейджа. Хаальс сразу сказал, что ему здесь «как дома», но, подозреваю, имел при том в виду не «Светоч Лотиана», а лагерь ландскнехтов где-нибудь в императорском походе. Выслушал он меня со вниманием, потом помолчал, потом перекрестил и указал на двуручник, по приезду мирно прислоненный им к дверной притолоке.

— Ты здесь во рву львином, сын мой, един среди рыкающих, и един смыслящий, — озвучил он мою мысль — и каждый испробует, не отщипнуть ли где от тебя кусочек, мягко ли…

Те, кто не спал в поздний час, сторонились и провожали меня глазами, словно неупокоенный дух кого-либо из жертв колдуна Сулиса. Я гадал, чего больше в их взглядах — враждебности или почтения? К враждебности мне было не привыкать, но почтение пригодилось бы больше. Снова, переходами, из Колодезной в башню Дугласов, проведать. Первое время я сходил с ума в Хермитейдже, не имевшем внутреннего двора, потом мне стало уютно в его тесноте. Лекарь бодрствовал у постели Патрика. Не то чтобы я скучал по нему или жалел, но надо же разузнать. Ведь этот кусок грешной страждущей плоти сейчас старший в семье. Спрашивать Симса, где именно лежат деньги Хермитейджа, мне не хотелось — лучше подождать, пока Патрик придет в себя.

— Как он, Джок?

— Я же говорил вам, милорд Джон, я…

— А ты не как с милордом говори, Скорняк. Врать тут некому. Выживет?

— Один Господь ведает, ваша милость. Молитесь, вам оно сподручней. А то и за исповедником посылайте — как бы не упустить.

Иметь права — не всегда значит иметь обязанности. Тогда я не сообразил, что право исповеди есть и у меня самого. Как новенькая сбруя на трехлетке, было мне еще непривычным мое звание, мое служение.

С кровли часовни капало прямо в чашу для святой воды.

Этот мерный звук сбивал меня с мысли.

Если бы кто спросил меня, что ищу здесь — я бы не ответил.

Оттепель продолжалась, холмы оголялись ежечасно. То тут, то там на полотне серого снега образовывалась прореха, становясь с каждым днем шире. Еще неделя — отовсюду брызнет жизнь. Я пешком прошел те четыреста ярдов, что отделяли от Караульни старую часовню Сулисов, здесь они и лежали, первые строители и хозяева Хермитейджа, под вытертыми плитами с еле различимыми именами, кроме того, понятное дело, который считался за чародея. Должно быть, в День всех святых их духи вершат здесь свою жатву… но кто-то ведь служит? На алтаре — оплавленный воск свечи, возле изваяния Богородицы — сухоцвет. И все здесь сухое и корявое, в этой долине, и люди — точь-в-точь как эта мертвая ветвь. Как с этим справляться? Как удержать себя самого?

То, что мы еще живы, означает, что Господь терпит наши грехи и ожидает нашего исправления. Да, и даже исправления Патрика, исходящего сейчас на жар и гной в башне Дугласов, покуда я сижу на костях Сулисов. Все мы приходим следом за кем-то и уходим, один за одним. Молиться? Нет, мне здесь не хватало покоя. Франц прав, что молится у себя, в голубятне под кровлей. Что будет, если Патрик умрет? Мой второй брат еще менее первого предназначен для того, чтобы быть лэрдом Долины, тут нужен кто-то иной, сильный, удачливый, за кем пойдут рейдеры… И тут со всей очевидностью я осознал, что, может статься, таким человеком придется стать мне самому. Франц как-то рассказывал байки о том, что люди севера, датчане и норвежцы, до сих пор верят в четвертичные части человека. Мысль еретическая, отрицающая цельность души, но какая-то часть меня, оказавшись на этой земле, на этих камнях, внезапно ощутила себя дома — я и противился греховной жажде, и страшился ее утоления. Душа как будто занимала во мне слишком много места, больше, чем в любом из моих братьев. Душа радовалась, сама не зная чему.

Ибо поводов для радости я здраво не находил. Умри сейчас Патрик, семья еще больше ослабнет. Ваутоны поднимут голову, и тут уже Уитсомы не спасут. Уиллу, куда более мягкому, лет пять потребуется для завоевания людской покорности, которой Патрик владел до злосчастного ранения. А если и его убьют? Кому отойдет графство, земли, власть? Расходные книги Караульни были прозрачны, но чего-то недоставало. В чем дело, наверняка понял бы первый граф. Прорухи не допустил бы второй. Крейгс знал, что к чему. И все мертвы, никого же не спросишь!

Судьба тащила меня в грядущее за волосы. Я словно складывал себя из кусков — и снова рассыпался у себя под руками раз за разом. Кто я есть? К чему призван? Как в новом призвании быть мужчиной, сохранить честь, уважение к себе? Однако тот год открыл мне величайшую истину: пока ты жив — завтрашний день придет.

Ибо Господь тебя видит.

Поднимаясь по винтовой лестнице к себе в Колодезную башню, я никого не встретил. От отворенной в комнату двери поток воздуха колыхнул жар на углях в камине, пахнуло жженой бумагой, я вошел, отхлебнул эля из кувшина, снова склонился к расходной книге на столе. Август, сентябрь, октябрь… и понял вдруг, что не вижу страницы февраля, куда включалось и начало марта. Торопливо и неаккуратно она была подрезана и выдернута из переплета вон — та самая, которую рассматривал часом раньше, поутру, едва только проснулся. Та самая, которая вызывала сомнения. Я оглянулся. Вещи в комнате лежали на прежних местах, значит, не воры. Но вот на углях в камине сгусток пепла еще сохранял форму бумажного комка… Я заорал по лестнице вниз, кликнул мальчишку, потом, рассердясь, выслал бестолкового парня вон. У кого-то хватило дерзости войти в покои лэрда в его отсутствие, неужели⁈ И не только войти, но испортить отчетность мертвого казначея, чтобы скрыть…. Известно что! У кого-то, кто чувствовал себя здесь куда более дома, чем я. Более всего меня душила досада, что никогда уже не узнаю, что же насторожило меня в той странице. Я ведь не помнил, помнил лишь ощущение неверности. И все еще стоял над раскрытой книгой с отрезанной страницей, когда, постучавшись, в дверь втиснул свое объемистое брюхо сам Симс, решивший лично узнать, что тут за переполох. Но я и головы