Младший сын - Илона Якимова

— Хотел бы? Смелый мальчик. Так дай две жизни холмам.

— Что⁈

Я не верил в духов, фейри, привидений, не имел откровений, вещих снов, не доверял предсказаниям — мне чуждо подобное дьвольское смущение ума. И непереходимую границу чувствовал хорошо.

— Две жизни, — горячо зашептала она, приближаясь, жестикулируя. — Дай две жизни! Ты никогда не узнаешь, как это произойдет, просто скажи «согласен»! Нужно две жизни, мужчины и женщины, и тогда холмы насытятся, а твой брат доживет до глубокой старости!

— Господь с тобою, женщина, ты безумна. Дай мне пройти!

Но она вцепилась в рукав дублета, как гончая в горло кабану:

— Ты же хочешь! Скажи «согласен»! Только одно слово — и смерть отпустит твоего брата! Ты сказал уже половину просьбы — скажи вторую!

— Я ничего не просил! Дай пройти, или…

Мне не хотелось бить ее, но пришлось бы, однако она отпустила рукав — и занесенная моя рука вышла в жест благословения прежде, чем я понял это сам. Но перекрестить ее, как перекрестить себя, не привело ровно ни к чему. Глаза, похожие по цвету на торфяную воду, вперились в меня чуть ли не с жалостью. На миг пронзило ощущение, что на меня смотрит воплощенная древность:

— Так тебе не сказали? Даже мать не сказала тебе? А она-то знает. Ты умеешь только убивать. Все, к чему ты прикоснешься неблагословенной рукой, прикоснешься с любовью, рассеется в прах. Твой крест не снаружи — внутри тебя… Скажи, ты согласен? Ну, что тебе стоит?

Отец Лев говорил не противоречить помешанным, это усугубляет болезнь. Лучше бы что иное пришло мне на память в тот миг.

— Согласен — с твоим безумством. Так дай же пройти…

Она все еще загораживала тропу, но тут отступила, только бросила мне, стремительно уходящему, вслед:

— Так помни! Ты обещал две жизни!

Думать надо было только о том, чтоб верно прочесть следы сбежавшей лошадки. Но отойдя уже довольно прилично, я не выдержал, обернулся. Никого не было у подножия холма, видать, убрались внутрь — и коза, и ее хозяйка. Помотал, потряс головой, перекрестился. Обычная безумная, что возьмешь.

Галлоуэй сыскался, едва лишь я вышел из леса. А Симс-то племяннику начистил рыло вдохновенно, потому что «отпускать милорда Джона ездить одного было не след».

61

За ужином кусок в горло не лез, несмотря на день прогулки с пустым желудком. Франц поглядывал на меня с беспокойством, потом и прямо спросил, не болен ли. Уилл, напротив, умял вторую порцию кроличьего жаркого.

— Ну, — спросил он, — чего нагулял? Ничего хорошего, коли не ешь? А у нас тут светлый день, добрая минута. Да вон сам Скорняка спроси…

И точно, лекарь впервые за двое суток сидел за общим столом, не с моим братом:

— Что, Джок⁈

— Очнулся, милорд Джон, жар спал, поел немного.

Я выдохнул. Не то, чтоб я верил бредням безумной старухи, но приятно было убедиться, что она солгала. Однако Скорняк сказал это все таким тоном…

— Что не так? Очнулся же!

— Да так, как он очнулся, оно не к добру, милорд Джон. Хорошо хоть, отец Брайан здесь — пусть причастит.

А я-то ни разу не помянул родного брата в своих святых молитвах! Правду сказать, в те годы у меня выходило помянуть Патрика любым другим способом, кроме молитвенного. А вот, похоже, придется. Но, по милости Господней, сегодня это было кому сделать, кроме меня. Приходской священник отец Брайан, тот самый, следы чьего участия видал я в руинах часовни, прибыл в мое отсутствие и сейчас исповедовал Патрика Хепберна, мастера Хейлса. Тотчас словно оскомина возникла во рту. Чтобы изгнать ее, я сглотнул и окликнул кастеляна, тот сразу подволок ко мне свое брюхо:

— Священника-то кормили?

— Нет. Велел после всех дел своих, не ранее.

— Добро. И вот что еще, — хоть она и вогнала меня в дрожь, а бросить ее на произвол судьбы было не по-христиански. — На опушке леса между руслами Раули и Уайтропа есть хижина, Симс. Хижина не знаю чем держится, в таких курятниках не живут… но в ней коза и старуха. Старуха явно помешанная, надо найти ее родных. Не то будет шляться по холоду в лесу, заблудится и замерзнет… Что?

Он взглянул на меня как-то странно:

— Милорд, нет там никакого дома. Там больше ста лет никто не живет.

— Постой… а что за Алекса морили голодом в темнице прежние хозяева? Вероятно, это было при старом Ангусе?

Он посмотрел на меня еще более странно:

— Александра Рамсея, что ли? Это было при Черных Дугласах, милорд, почитай, лет двести назад…

Шепоток пошел по нижнему столу, где трапезничали рейдеры своры.

Отец Брайан свернул облачение, спрятал его в мешок, но я успел увидеть, как оно истрепано, не чета моим обновам. Также я знал уже, что прибыл он не на муле, как подобало бы святому отцу, но на крутобокой лохматой лошаденке — оно и понятно, Лиддесдейл же, какое тут благообразие. Лет ему тогда было не менее шестидесяти, но выглядел он крепко и бодро, хотя и неказисто. Он спустился из Дугласовой башни в холл шаркающей походкой, коротким взмахом руки благословил стол, ласково отвечая на приветствия, раздающиеся от встреченных ребяток, а после сел рядом со мною. На лице его, красном, обветренном, морщинистом, лучше всего, привлекательней всего были глаза.

— Это ты, что ли, будешь, мальчик, епископ?

— Положим, я.

— Надо же. А я сразу-то и не поверил. Мало ли что болтают.

— Откушать изволите, отец Брайан?

— Отчего не изволить, изволю.

Уилл направился к себе наверх. Покуда мальчишка тащил с кухни новую порцию еды и таз для омовения рук, отец Брайан успел перекинуться словом с несколькими отъявленными негодяями из наших. Прежде, чем взяться за ложку, потаж в своей миске он изучил внимательнейшим образом, а после ел да похваливал:

— И надо же, ни одной белки!

Я засмеялся:

— И у вас бывало?

— Конечно. При том Мэттьюс всякий раз уверял меня, что это крольчонок.

— Так и наказали бы!

— Всякого наказывать — наказаний не напасешься. Да и Мэттьюса я знаю уже лет сорок. Белкой больше, белкой меньше — что это