Младший сын - Илона Якимова

мне приходилось схватывать на лету. Нигде я не говорил в тот год так много, как в Лиддесдейле. И то были отнюдь не рыцарские — рейдерские разговоры. Мне пришлось учить эту манеру речи как новый язык — и новый язык тоже. Здесь говорили на смеси западного гэльского, шотландского, английского с добавлением местных воровских словечек. И долгие паузы, и многозначительные длинноты, и полуулыбки, от которых в глазах не появляется тепла. Неверно оброненное слово здесь могло стать источником кровной вражды на три поколения вперед. И никто, решительно никто не давал скидок на юность. Достаточно высок, чтоб сидеть в седле галлоуэя — уже мужчина, и отвечаешь за то, что сказал. Да, разговор с Уотом многому научил меня.

63

И не только сам разговор. Злобный Уот до самой смерти своей оставался средоточием рейдерства Долины — и в добром, и в злом — кровная вражда родила его, вскормила и погубила, и он был плоть от плоти этих земель. В один миг мне показали, каков тут настоящий мужчина… Я смотрел и завидовал. Та четвертая часть души, оставшаяся некрещеной, откликалась на него всем телом — на запах власти, на суть повиновения, на проникновенное, справедливое, скорое возмездие, которое исходило от каждого его жеста, слова, взгляда. Сэр Уолтер Скотт Бранксхольм-Бокле был прирожденный вождь смолоду, и звериный морок вожака наводил он на людей. Его собственные ребята протекли в Караульню тишком следом за ним и сейчас вместо людской оставались при своем лэрде в холле, не бросаясь в глаза, греясь у камина, но далеко от главаря не отходя… захоти мы взять его, каким-либо образом повредить, трудненько нам бы пришлось! И повелевал он ими невнятно, неявно — жестом, взглядом, запахом почти, как матерый волк в стае. И повиновение их было бесприкословно. И даже наши, местные сучьи дети принялись стелиться перед ним так, что нам с Уиллом оставалось только переглядываться.

— Что тут у вас стряслось? — повторил Грешник Уот, плотно усевшись на лавке у огня. — Выкладывайте.

Я рассказал, как было — только то, что касалось ранения Патрика, но мой рассказ его не удовлетворил. Помычал, покусал ус, вопросил:

— А кто был в том выезде? Тащите всех сюда!

— Всех? — усомнился Уилл. — Всех я и не знаю.

— Всех, всех. Кто-нибудь да знает же всех? Каждый расскажет что-то свое, там, глядишь, и соберем в кучку нужное — без дерьма и соломы.

Уот как перешел в разговоре на ты, так обратно уже и не вернулся. Впрочем, в исполнении сэра Уолтера это выглядело не столь панибратством, сколь знаком дружеского доверия. И вместе с тем, дурак я был бы, кабы доверял ему до конца. А он раскусывал человека за человеком, поданных ему на блюде: тут мы узнали сполна, сколько было в рейде, кто где стоял, откуда пришли нападавшие, когда случился роковой выстрел… но, судя по лицу, всё было не то, что желал узнать Скотт. Из дюжины ребят все показали разное про тот арбалетный болт, хотя про смерть казначея высказались более-менее едино. Тут дозвались Симса, который с утра был на дальнем овечьем выгоне, и в том, как толстяк залебезил перед Злобным Уотом, сразу стал виден истинный вес нашего гостя в этих краях. А Злобный Уот, отнюдь не оправдывая прозвища, усмехался в усы, был обходителен с кастеляном, балагурил больше о погоде и ценах на овец, чем о деле… внезапно. И лишь под конец вдруг спросил того:

— Так ты же был там? Откуда стреляли? Не поверю, что с твоим, Свиное Ухо, поглядом ты да не увидал…

— Да не молоденек я уже, сэр Уолтер, с поглядом или нет. Не был там, не скажу. Вон Гилли моего спросите, — пожал тот плечами.

И вышел, отпущен, вразвалочку и спокойно.

— Он врет, — молвил Уолтер Скотт, едва за тем затворилась дверь.

— Откуда ты знаешь?

— Я чую, — он повел острым носом. — Я умею врать, я чую ложь завсегда. Это как запах пота, только куда тоньше, человек когда боится — всегда смердит. Посмотри в эту сторону, Джон.

— Почему ты помогаешь нам? — подал голос Уилл.

Братец внимательнейшим образом, молча, выслушивал все вопросцы Уота и все ответы ребят из своры Хермитейджа. И мой Франц тем временем тихо сидел у камелька, но можно было поставить крону на то, что все слышит — разве что хрящеватые уши не пошевеливались в нашу сторону открыто.

— О, — Уот ухмыльнулся, — тут все просто. Только дурак станет ссориться с хозяевами Хермитейджа, а я не дурак. Только дурак не захочет иметь бонда с хозяевами Хермитейджа, а я не дурак. Ты мне — я тебе. Месяц тому Симс отжал у меня с пустоши десяток серых овец, уверяя, что это ваши, беглые… так вот он и тут врет. Я хочу их обратно — так брату и передай, когда он придет в себя.

— А он придет?

— Придет, куда денется. Раз до сих пор не помер-то… Ты же ходил к Девяти камням.

— Ты и это знаешь? Откуда?

— Ржанка насвистела. Тут ничего не укроешь, Джон, имей в виду, тут, в Долине.

Совершенно напрасно я легкомысленно отнесся к этим его словам. Тем временем Симс прислал парней накрывать к обеду, и с кухни, после растянутой скатерти, разложенных полотенец, тазов для омовения рук, потянулись блюда — Мэттьюс, прослышавший, что надобно кормить гостей, расстарался. Нам с Францем постное, а прочие здесь поста не держали, несмотря на мои внушения. Я же, признаться, решил, что скоромным они грешат менее — сравнительно с душегубством. Вот и теперь — простер руку, коротко благословил трапезу и вдруг поймал на себе полный горячего изумления взгляд Уолтера Скотта. Такой, словно он увидал перед собой не то, что нечто знакомое, но то, чего вот здесь, в Хермитейдже, ни при каких условиях видеть ему явно не следовало. До сей-то поры мой мирской костюм сбивал его с толку.

— Постой… ты… монах, что ли? Священник⁈

Я улыбнулся:

— Вроде того. Епископ.

И тут Вне-закона неожиданно заржал так, что аж пригнулся, хлопнул себя по колену — а то, что сказал, было еще неожиданней бессовестного ржания:

— Вот дурачье! Самого резвого жеребца в табуне — и охолостили! Брось, Джон, тут не место скромничать, скидывай рясу, становись собой! Хепберны родили тебя рейдером и сдали