Младший сын - Илона Якимова

за этим. Местные думают, что я не разумею вашего наречья достаточным образом, они, даже скрываясь, со мной бывают неосторожны. «Пегая сука взволокла нам на шею троих щенят, черного, слепого да рыжего. Приблудного придавили, а с этими что?» Говорит это тебе что-нибудь?

Мать была седой, это верно. А слепой, стало быть, Уилл?

— «Кошель на слова развязался, вот его и подзатянули. А нечего! Меньший сам в конурку ускачет, серенький. Нам здесь новых метел не надобно. Высунется — на нож наденем».

Красноречиво, что и говорить. Словно я посредством этих слов ненароком провалился в чью-то живую, не очень чистую душу, а ведь их было довольно, тех душ, вокруг нас, тех самых, кого я полагал своей паствой. Паства. Да тут как бы не сожрали.

— И…

— Да, Франц?

— Я бы на твоем месте не ходил нигде без охраны, сын мой. Ты один во льву рыкающем.

Все-таки он довольно забавно пользовался нашим языком.

Длинный восхищенный свист раздался от стены Караульни. Обернувшись, я увидал нашего гостя — Злобный Уот явно наблюдал за нами на протяжении уже некоторого времени, щерился ехидной ухмылкой. Но и не только он наблюдал, а еще с две дюжины рейдеров — и Скоттов, и из своры Хермитейджа — с крайне, крайне ошеломленными лицами. Ну да, а они-то полагали, мальчишка только молиться способен. Едва лишь мы с Францем поднялись от реки к замку, раздались вновь и свист, и одобрительное улюлюканье. А главарь Скоттов высказался за всех:

— Здоров ты эфесом крестить, не только крестом нательным, милорд епископ… и что же с утреца не в сутане?

Укол, хоть и без меча, справедлив — я же в мирском.

— Вот и я говорю, в джеке — оно сподручней, — согласился с моим молчанием глумливый сэр Уолтер Скотт.

Потом зевнул во всю пасть, что еще больше усилило его обычное сходство с голодным волком, и предложил вдруг:

— Прокатись-ка со мной до Глендиннинга. Это будет… небесполезно.

65

Шотландия, Приграничье, Эскдейл, апрель 1514

По Эскдейлу сперва не было той промозглой сырости, что у нас. Здесь апрель полностью вступил в холмы, одевая склоны их зеленым туманцем, нервной, нежной порослью, и из бурой плоти земли уже показывались снежные капли первых цветов. Низкие лохматые лошаденки рейдеров фыркали, трясли головами, трусили как будто знакомой дорожкой, выбираемой Скоттом по наитию, по запаху в воздухе, по неприметным особенностям местности — камень, сухое дерево, изгиб реки. На поясе у меня покачивался найденный в оружейной бастард. Пора обрести истину, сказал Франц. А истина здесь, в Долине, — в клинке. Лиддесдейл называли с упором на букву, с придыханием — Долина, не называя даже какой реки. Но рек тут множество, множество крохотных кровеносных канальцев земли греха и порока, земли насилия и беззакония, и в каждой долине, на каждой излучине — своя башня местного вожака, лэрда нескольких квадратных футов почвы, на которых и стоит фундамент пилтауэра. И то, что ты сын Босуэлла, здесь никого не волнует, пока лично не возьмешь за глотку каждого, каждого. Об этом вскользь упомянул Уолтер. Впрочем, я знал и так. И мы говорили. Однообразная тряска в седле располагает к откровенности, а, возможно, он просто пробовал меня на вкус. С Уолтером Скоттом никогда не было понятно, что является его истинным побуждением — приходилось понимать по последствиям.

— Почему «Вне закона», Уот?

— Закон — это плеть, Джон Хепберн, плеть, которой погоняют трусливых мулов. Если у тебя есть яйца, ты найдешь способ не подставиться под удар. Впрочем, не я сам придумал. Здесь нарекают по делам.

А дела его были таковы, что соответствовал уже тогда, молодым. Мы по молчаливому соглашению не говорили о Флоддене. Он явно не жалел, что уцелел — но и не хвастал этим, в отличие от Хоумов. И только однажды огрызнулся, когда я спросил его о сражении авангарда:

— Подвиги — они для мертвых. А я живой.

— А ты не стараешься казаться лучше, чем ты есть.

— А зачем? Это у вас, у сыновей графов, у священников это нужно. А я рейдер. Что с того пользы моим ребятам, коли я начну казаться вместо быть?

Никак не ожидал встретить философа в глухом углу Приграничья, да еще облаченного в рейдерский джек и стальной боннет.

— Я так понимаю свой долг перед людьми. Мне не надо казаться. Плох я или хорош — они должны быть живы, сыты и в безопасности. Обеспечить эти три вещи я могу только одним способом — предотвратить опасность и голод, напав на разорителей первым. Так было и так будет всегда. И тому, кто скажет мне, что это «вне закона», я загоню дагу в глотку по первому же гнилому слову. Мой закон в том, чтоб мои были сыты — пусть голодают чужие. Сассенахи.

Он произнес последнее слово с таким нескрываемым омерзением, с такой яростью, что разъяснений не требовалось. Черно-белые вымпелы Скоттов — луна и звезды — плескались на остриях джеддартов над нашими головами, эмблема, что станет наводить лютый ужас на ту сторону Границы следующие двадцать пять лет. Не было такого английского хозяйства в Средней марке, откуда бы не увел овцы Уолтер Скотт.

День перевалил за половину, уже и привал делали — перекусить самим, напоить коней. Куда он меня тащит? Но там, за излучиной, где река чуть уходит влево и начинаются земли Глендиннингов, там, на топкой болотистой почве, меж камней слева, ивовых кущ справа Уот вдруг осадил лошаденку и принялся озираться:

— Эй, Литтл! Гилберт или там как тебя… Здесь?

— Вроде того, сэр Уолтер, — неохотно отозвался племянник Симса.

— Да не вроде, — перебил кто-то сзади. — Сэр Уолтер! Вон за десять футов отсель старые ветлы, они и наскочили оттуда.

И пошли пересуды среди наших, как так вышло с Патриком и Робертом-Кошелем. Гилли указывал на группу деревьев слева, откуда выломились чужаки, Тупица Томас орал против, тыча «щеколдой», что любопытно, заряженной, в руины овечьей изгороди. Мнения разделились. Кто-то поддержал Гилли, кто-то сцепился с Томасом… Уот хмыкал и вертел головой во все стороны, прямо видно было, как у него голова работала — а я искренно не понимал, каких следов на месте желал он найти спустя десять дней от происшествия, теперь, вдобавок, затоптанных копытами и наших коней. А Скотт сошел с седла, разве что не носом возя в