Младший сын - Илона Якимова

что разговоры о наших несчастьях уже выплеснулись из Караульни. Тут в Долине только подай повод счесть тебя слабым — и сразу готовься пойти кому-нибудь сильному на обед. Неизвестно, что там болтают у Керров, однако ясно, что уже болтают. А слухи всегда предпочтительней распускать самому.

И снова я думал о семье. Что я знал о нас, кроме того, что знал о себе? Однако же я — не они. Я думал о мужестве — чем оно в Долине отличается от мужества рыцаря, мужества монаха, мужества мужчины. Мое мужество изначально было ведь в том, чтобы стать рыцарем — и не позволили. Затем я сам отказался от мирского рыцарства из любви к брату, из стремления уберечь его брак. Я себя оскопил — и в парадоксе этом было, как казалось мне, мужество. Но все напрасно. Пришла смерть и сняла жатву. Почему не меня? Почему я принужден продолжать поиски? Кем мне нужно стать, чтобы стать собой?

Уверен, Патрик не задумывался о подобном ни разу в жизни. Уилл считает себя мужчиной просто потому, что таковым родился. Оба они состоят из тех же веществ и элементов, что и я, рожденные от тех же родителей, так почему же мы так различны? Нравится или нет, а от полусредних никуда не деться. У меня больше нет других братьев. Надо как-то дальше жить с этими. Если было в Адаме то, что горело ярко, если оно погасло во мне от боли, то те же искры должны быть и в них — в хамстве и грубости Патрика, в безволии Уилла. Надо только найти, разжечь… и использовать. Слабое место Уильяма в желании собственной значимости, а у Патрика? Мастер Хейлс ведь покрепче мастера Уилла. А у меня? У меня вовсе нет слабых мест. Все, что любил, я уже потерял.

Совсем стемнело. Я вышел из часовни, запахивая на ходу плащ, заглядевшись на сигнальные огни, цепями растянувшиеся по стрелковым гаралерям Караульни. Нечто подобное мечтал я раздуть и в подвластных душах. Длинная серая тень метнулась вбок, к стремнине, едва я вывернул за оградку кладбища — и исчезла еще прежде, чем я смог понять, что это такое.

За мной, оказывается, следят.

А наутро меня разбудил Франц.

Нельзя сказать, что я был этому очень счастлив.

За неделю в Караульне я устал не меньше, а больше, чем за неделю в монастырской же кузне. При воспоминании о кузне тут же заныли плечи. Напроситься, что ли, к Кроу помахать подмастерьем? Не поймут. Тут я не монах, а епископ. Да и епископ непутевый какой-то, без денег, без власти, без паствы. Впрочем, как то сказал отец Брайан? Исповедовать и крестить? Паства там, где ты жаждешь ее — там ее и найдешь. Исповедовал же я в ту ночь в Хейлсе… Пол под ногами был укрыт клочьями старых овечьих шкур, я перепрыгивал с ноги на ногу, натягивая платье, но тело слушалось слабо. Посмотрев на это, бывший ландскнехт дружелюбно осведомился:

— А не взбодрить ли тебя кувшином холодной воды, сын мой?

— Не стоит, — буркнул я, — за ночь-то уже не холодная — ледяная. Ты изверг, Франц…

— Кто открыт претерпеванию, открыт и спасению, — осклабился тот и, не церемонясь, швырнул в меня… деревянное? Какое там! Самое настоящее стальное сокровище от немецкого оружейника, отысканное им давеча в кладовой Хермитейджа. Кабы не воспитанная им же рука, сработавшая словно сама собой, мне в лицо пришлась бы рукоять отличной даги.

— И ты думаешь, это позволено? — возмутился я.

До сей-то поры настоятель закрывал глаза на наши упражнения с деревянными мечами, не могущими нанести урона, кроме ушибов. Хотя где он сейчас, тот милорд настоятель? И где сейчас мы…

— Но мы же не для себя! — возмутился Хаальс еще больше моего. — Не для пестования гордыни, но токмо для прославления силы Господней! Пора обрести истину, Джон. А как я отшлифую свою проповедь, ежели не клинком?

И мы спустились шлифовать проповедь — меж Колодезной и башней Дугласов на берегу Хермитейдж-уотер хватало места вполне. С ночи подморозило, под ногами похрустывал лед, настывший на бурой прошлогодней траве. Шаги и отскоки, фигуры смертельного танца, перехват меча за лезвие… Франц в поле был проворнее иного молодого, и вцеплялся в мой клинок, как рак, разработанной клешней ландскнехта — поди вырви обратно. Потом, много лет спустя, в Сент-Эндрюсе, в замке, в библиотеке у деда нашел я Тальхоффера и сунул ему в рыло — он только захихикал. Понимал. А сейчас изрядно повозил меня по сырой апрельской земле. Руководства по пешей борьбе он также изучил довольно, но все на практике, в строю — и сейчас я дважды успел уйти от захвата клинком за шею сзади, на третий раз он почти меня придушил, святой человек. На тот третий раз свалил с ног, но мне удалось увернуться от добивающего удара сверху:

— Эй-эй, ты хочешь, чтоб я лишился единого доброго дублета?

— Кто желает сохранить в чистоте одежды, а тело в целости — тот более проворен.

О да, среди ударов он проповедовал. Боюсь, и я подхватил эту пафосную привычку от него. Господь ты мой Бог милосердный, какие чудные два бастарда разыскал в оружейной Караульни опытный Франц! Это же песня — как лежали в руке те клинки. Никогда с той поры не брал я больше в руки деревянного тренировочного оружия — до самого приезда в Сент-Эндрюс. Но теперь надо было каждый миг помнить, что проповедь может окончиться кровавым причастием… ведь с деревянными-то мы не церемонились. Но если я ожидал осторожности от Франца, так просчитался — он и не думал о моей безопасности, поглощенный качеством боя. Затем о безопасности перестал думать и я. Вообще думать о чужой безопасности в Лиддесдейле — последнее дело.

— Всё! — выдохнул я, когда перед глазами поплыли темные круги. — Я всё, Франц…

И тогда он махнул клинком, указывая вниз, под уклон. Я сполз по мокрому склону вниз, горстью захватил желтую ледяную воду, обтер лицо. Тут, на берегу реки, спустясь от Караульни к самому краю, можно было разговаривать не как за боем, а — внезапно понял я — чтоб никто не подслушал. Шум бурого потока превосходно слизывал слова с губ, не допуская их долететь до чужих ушей.

— Нашу нынешнюю схватку надобно описать, у меня родилась, — Хальс воздел перст, — мысль! Но звал я тебя сюда не