Младший сын - Илона Якимова

такое для Господней кротости? А, раздражившись, и нагрешу. Особливо теперь, в Великий пост, ближе к Пасхе. Это хорошо, мальчик, что ты теперь тут, мне о здешних заблудших хлопот меньше. Доколь намереваешься пробыть?

— Покуда мастер Хейлс не придет в чувство.

— Скоро не придет, — отвечал отец Брайан, откладывая ложку, берясь за эль. — Оставлю тебе святой воды чуток — кропи при каждой молитве за здравие, да молись с ним вместе почаще. Ты сообразительный малый, сразу видать, ты справишься… Но у Господа небыстро решаются такие дела. А пока он в чувство не придет, займись и прочими… агнцами. Ты рукоположен ли?

— Это, что ли, агнцы? — вопросил я совершенно искренне, в изумлении обводя рукою разбредшихся по залу от стола рейдеров. — Это⁈

Рожи там были, доложу я вам! Даже братца Патрика можно было бы с большим правом назвать агнцем, ей-богу. Каждый из них возвращался из рейда хотя бы с одним новым убийством на совести.

— Что ж, если и негодяи, так не лечить их? Думай священнике как о лекаре, оно и проще пойдет… А потом, нам ли лезть поперек Христа? Господь взял с собой в рай душегуба прямо с креста за его раскаяние, откуда ты знаешь, в какой миг обратится каждая грешная душа? То-то же. Проклясть легко — любить трудно.

Я никак не предполагал вступать на избранную стезю именно здесь. Честно говоря, мне казалось, что для здешних закоснелых грешников нужен бы кто поопытней. Что им мальчишка? Именно это отношение они и выказывали все несколько дней, что я провел в Караульне.

Но отец Брайан в упор глядел на меня глазами, почти вовсе бесцветными от старости:

— А ты думаешь, за чем иным сюда призван Господом?

— Однако я думал…

— Это хорошо, что ты думал, и что в тебе нет самонадеянности твоих братьев. Они слишком полагаются на мертвое, пренебрегая живым… словом Божьим.

Я живо возразил:

— Кроме самого старшего!

— Да и самого старшего тоже.

— Вы разве застали второго графа?

— Видал один раз, Царствие ему…

— Небесное!

Мы оба перекрестились.

— Но теперь речь не о нем. О тебе. Упокоение и венчание, может быть, не твое — по молодости, но крещение и исповедь я бы вверил тебе. А кому еще? Мне седьмой десяток, а я один тут. Могу не успеть.

— Тогда как быть с теми, кто умирает? Тоже ведь не успеете.

— А они не опоздают к Господу, если и не успею. Да ни один и не уйдет истинно упокоенным, верь мне. Такая злая земля, такие люди… Исповедуй, сынок. Так им будет легче нести на тот свет остатнее.

— Давно ли здесь нет капеллана?

— С тех пор, как нет и часовни. Часовня в Ньюкаслтоне сгорела лет пять тому, да прежде того ее обокрали. А отец Мартин помер на другой год. С тех пор езжу. А это что при тебе за человек Господень?

К нам, размахивая руками, подбирался Франц. Я думал, речь и вид бывшего доппельзольднера тотчас вызовут отвращение у отца Брайана, однако старик улыбнулся и беседовал с Хаальсом добрые четверть часа.

— Я оставлю тебе все, что нужно, — сказал он мне напоследок. — Да приезжай в Джедбург, там найдешь и прочее. Не ленись. Если епископ — так и что? Думаешь прожить без трудов Господних?

— А это вы служили в руинах часовни Сулисов, отец Брайан?

— Я, кто ж еще. Что ж, если и Сулисы, и прочие черти, и не служить теперь? И они были люди, и Дугласы тоже люди… Более ведь негде. Я и крестил там, да зимою без крыши холодно. И здешняя повитуха, деревенская, ниже по Лидделу, может крестить в родах, я разрешил… коли есть угроза.

— Странный вы человек, отец Брайан.

— Сам по себе?

— Как священник. Ни разу не встречал подобного.

Он улыбнулся:

— Поживи тут с моё — и не таким станешь.

От мула в подарок он отказался, но согласился на новую лошадку, посвежей. Да на пяток ребят в провожатые. И только по его отъезду я понял, что ничего не сказал ему о Девяти камнях. А следовало бы.

62

Стемнело, когда я вышел из-за стола и направился в башню Дугласов. По пути от меня шарахнулся в коридоре кухонный мальчонка, сопроводив диким взглядом, но тогда я мало обратил на это внимания. Патрик действительно пришел в себя, и воняло в его покоях уже не так смрадно, как в день нашего приезда. Лекарский мальчишка возился в углу, как мышь, прибирая склянки после перевязки. Я рассматривал мастера Хейлса с некоторым чувством удовлетворения, он же с каждым мгновеньем злился все больше.

— Как ты?

— Лучше, — буркнул он, поморщившись при бесплодных попытках перевернуться в подушках. — Коновал ваш…

— Скорняк…

— Всё одно — коновал. В общем, он говорит, что жить буду.

Это несколько противоречило тому, что сказал мне сам Скорняк, но возражать тут последнее дело.

— Отец Брайан сказал мне молиться возле тебя… — Патрик скривился при этих словах. — И с тобой самим тоже.

— Дай ему Бог здоровья, святому человеку, но подалее отсюда. Время не пришло еще меня отпевать. Сам справлюсь.

— Как знаешь, мастер Хейлс.

Рожа была у него бледная до зеленого, черты лица заострились, провалы глаз казались особенно глубоки, подчеркнутые наросшей щетиной щек. И слаб был — новорожденный котенок крепче. И видно, что каждое слово дается ему с трудом, но, тем не менее, на слово Божье он готов был потратить разве что последнее дыхание. Самонадеянны, сказал отец Брайан, чересчур горды? Да, это о нас. Даже если валяемся вот этакой никчемной ветошью, только ноги вытереть.

— Как оно… всё? — спросил, тяжело выдыхая.

— Живем помаленьку. Но лучше было бы, чтоб ты встал на ноги пораньше. Мне здесь не то чтобы очень нравится — это раз, и два — есть о чем поговорить.

— Вообще не понимаю, зачем мать прислала тебя, — выплюнул он сквозь зубы.

Старое вино в новых, хотя и прохудившихся маленько мехах. Он никогда не изменится.

— Мне что? Я по тебе не соскучился, — и я пожал плечами. — Завтра же вернусь в Эдинбург, а ты тут догнивай помаленьку. Уилл тебе в костыли сподручнее будет…

Развернулся к нему спиной и