Младший сын - Илона Якимова

— Проваливай. Пристрелю.

Это были понятные слова. Взведенная «щеколда» прибавляет ума хоть кому.

— Ты что ж, думаешь, на вас, Хепбернов, и управы тут не найдется?

Я без спешки поднял ложе к плечу, прицелился — скота мигом сдуло с линии полета болта и вообще с глаз моих. Старуха все это время молчала. Коза, сорвавшись с веревки, бросилась в хибару, высунулась в окно и принялась изучать меня оттуда на манер черта с церковной фрески. Поэтому, когда раздался голос, я сперва вздрогнул — показалось, именно она и заговорила:

— Откуда ты, молодой лорд?

Но нет, то была хозяйка хибарки и козы. Старуха стояла в пяти шагах от меня, сгорбившись, свесив руки плетьми, рассматривая меня с не меньшим удовлетворением, чем коза.

— Из замка.

— Значит, в Караульне появился хозяин. Смотрящий. Славно, славно. Ты будешь новый хозяин? Ты не похож на них, Хепбернов.

Опять меня ткнули носом в то же, из детства — «не нашей породы», как говорил первый граф.

— Хотя я сперва спутала тебя с тем, прежним, — продолжила старуха, — сослепу. Уж не держи зла. Сложением вы словно бы одно, хоть я и не видела его молодым.

И внезапно я понял, о ком она говорит. И она!

— Я его младший сын.

— Жаль, что не старший. Ну, говори, что ты хочешь.

— Хочу?

— Зачем ты пришел ко мне?

— Я пришел? Я услышал вопли твоей козы да ругань того невежи!

Она засмеялась, от этого ветхая плоть ее, облаченная в ветхое же тряпье, затряслась, напоминая о dance macabre:

— Так значит, коза виновата! Он-то невежа, а ты, сразу видать, учен! И при том не знаешь, что это за место, голубчик?

— Я, мать, не здешний.

— Здешний или не здешний, девять камней всегда возьмут свое.

Я оглянулся. Здесь окрест не было ничего живого. Ветер разорвал туман в клочья, мы стояли у подножия невысокого холма, вершина которого, голая, как лысина старика, была увенчана низкой короной из рассеянных камней. Но ни фермы, ни деревни поодаль, ни одного признака или звука, говорившего бы о близком жилье. Ранняя весна, лужи в низинах превращают почву в топь. Взгляд мой уперся в ее скверные, явно прохудившиеся башмаки:

— Ты здесь одна живешь?

— Одна. Но мне есть с кем поговорить тут, на камнях. И они разговаривают со мной.

Случай понятный. И запустение вокруг говорило о том же:

— Мать, ты не в себе. Есть ли кто из родных, чтобы присмотрел за тобой? Если же нет, приходи в замок, кусок хлеба и кружка горячего эля неимущему найдутся всегда.

— Я одна много лет, трижды и трижды дольше, чем продлится твоя жизнь, молодой лорд. В Хермитейдж! — она засмеялась. — В Хермитейдж за гостеприимством Сулисов и Дугласов? За мной, было время, ходил один из лордов, да то не принесло счастья ни ему, ни мне. Здесь он и умер, еще прежде, чем взял его король Роберт. Я помню, как потом бедный Алекс грыз в Хермитейдже себе пальцы от голода, а дружок его Уильям, тогдашний хозяин, передавал ему иногда хлеб из золы и пепла, чтоб подольше мучался… только я одна и осталась, кто помнит это! А теперь завелся новый лорд, молодой, который зовет меня в Хермитейдж на кружку горячего эля! Ты добрый мальчик, но стены падут, если я войду.

От ее тихого квохтания — вместо смеха — пробирала дрожь. Или от сырого ветра. Она явно была помешанной, не иначе. Я видал таких в лазарете у францисканцев. Тихих отец Джейми оставлял при обители и просто кормил, поручая посильную работу. Буйных приходилось связывать, окроплять святой водой и отчитывать. Пред духовной силою отца Джейми их бесы обычно смирялись. Но то были мужчины. Любопытно, что бы настоятель велел мне теперь? Тут-то явно второй случай. Я ее не боялся, но и помочь ничем не мог, помощь она отвергла. Пока я думал, старуха вновь окинула меня взглядом. Сбивало с толку, что речь ее была абсолютно здорова, ни в чем не поражена безумием, кроме смысла:

— Но ты, счастье твое, не Сулис и не Дуглас. Ты всего лишь Хепберн, хотя и вы — псы бешеной, лютой крови. Что дашь ты, чтоб твоя собственная кровь не сгнила?

— Моя кровь? — я ничего не понимал.

Она пояснила:

— Твой брат умирает сейчас в Караульне, верно? И умрет, если ты не поднимешь руки. Покажи мне свою правую.

Отец Лев, надзирающий за лазаретом, говорил, что душевнобольным перечить — дурное дело, бессмысленное. А старуха заморочила меня болтовней, я не успел отступить, как схватила и за руку — и тут же отпустила:

— Да что же ты не сказал-то, молодой лорд?

— Что я должен был сказать тебе? Прочь с дороги. Коли не хочешь моей помощи — не стой на пути.

Взял галлоуэя под узцы и пошел.

Но тут в спину мне раздалось то, отчего я остановился:

— Так и сказал бы, что окрещен убийцей… Неблагословенная рука, выкупи у холмов жизнь своего брата.

Моя лошадка всхрапнула, вырвала повод и вдруг понеслась вперед. Я обернулся.

Вытащил из-за ворота подаренный матерью крест, но ведьма и не подумала рассыпаться прахом, как подобало. Она улыбалась. Великое значение имеет крестное знамение: никогда не знаешь, что принесет подступающая ночь. Я занес руку…

— Креститься? Неблагословенной рукой?

И опять заквохтала. Пристальный взгляд молчащей козы из окна хибарки не отрывался от меня. Я с трудом стряхнул с себя морок места:

— Я не верю в холмы.

— Главное, что холмы верят в тебя. Убери свой крест, я не боюсь его, Господь — Он един для всех, и для меня тоже. Хочешь ли ты, чтобы брат твой жил?

Больше всего сейчас я хотел от нее отвязаться, меня начала тяготить эта встреча. Как христианин, я не желал ей зла, однако как Хепберн… ведь вопрос ее пришелся в больное место. Мой брат Патрик во свою жизнь ни разу не сделал мне ничего доброго, разве что случайно. Хотел ли я, чтобы он жил — при том, что и далее не мог ждать от него добра? От ответа не зависело ровным счетом ничего, но отчего-то ответил я так, словно все тут было правдой:

— Хотел бы.

И Бог с ним, если жизнь Патрика