Младший сын - Илона Якимова

На ночлег Глендинниг устроил меня в башне, а моих ребят отправил на сенник во дворе, побурчав что-то про дурковатых жеребцов. Неуютно было засыпать в крохотной конурке пилтауэра — положим, из самых лучших конурок, в такой обитал и хозяин — хотя и чистой, и протопленной от жаровни, и от каминной трубы, шедшей снизу вверх вдоль северной стены башни. Неуютно, ибо несмотря на россказни Глендиннинга и угрозу Скотта, никто бы не поручился мне, что, заснув здесь, я не проснусь уже в раю — или где там оказываются Хепберны, право, я не расположен льстить себе про Царствие Небесное. Короче, поворочавшись с полчаса, я толкнул Тома Тупицу от двери, нырнул в шахту лестницы и вывалился на двор, где и отошел подалее — отлить. Когда же вернулся к двери в башню, какая-то тень при моем приближении шмыгнула в сторону амбара. Всю ночь я толком не сомкнул глаз. Но опрометчивым поступком было не то, что я беспечно разгуливал по чужому двору в одиночку во тьме, а то, что поставил Гилли Литтла сторожить дверь моей комнаты.

66

Поутру не досчитались в отряде Тупицы. Он был, оказывается, отправлен Гилбертом к дяде с новостями — мера, на мой вкус, излишняя. Седлали рано по местным меркам, я безбожно зевал, отказавшись от завтрака — настоящий мужчина не завтракает, но в силах смирять плоть до обеда, как говаривал отец Джейми, хотя речь у него шла не именно про настоящих мужчин — приняв от Долговязого суму с провизией на дорожку. Гилберт пропадал у кухарок, сгинув под предлогом выгнать оттуда пригревшихся за ночь ребяток. Я помянул было царя Давида и всю кротость его, ухватившись за луку седла, как кто-то неуверенно окликнул меня «милордом Хепберном». Оглядываюсь — а там давешний закопченный кузнец, озирается по сторонам.

— Милорд, а милорд… коли вы нашему лэрду гость, я скажу, конечно. Да вы бы и сами могли спросить того парня, что давеча стоял за вашим левым плечом, рослый такой. Он как раз приходил ко мне третьего дня, да с тем рыжим, что был на хромой кобыле.

А у меня он сидел в карауле ночь… Хороша сторонка, тут и от своих, чую, легко не проснешься. С иной стороны, мало ли в Лиддесдейле рыжих всадников на хромых кобылах? Примерно каждый второй.

— Ты вот что, не говори никому об этом. Проболтаешься — сам убью, да еще и похороню без отпевания.

— Это само собой, — откликнулся он, словно угрозы такого сорта в обмен на помощь в Долине дело самое привычное. — Разве ж не понимаю я…

Но, видимо, все-таки не понял.

Обедать предполагали на полдороге, после полудня, хотя в тумане, наползшем от Эска, полудня не разберешь. Нынче было слякотно, холодно и промозгло, весна, словно больная лисица, уползла в нору по ту сторону холма… да еще с бессонной ночи в седле укачивало, как младенца. Ребятки дорогой молчали, песен не пели, вяло свисали с древков джеддартов вымпелы Белой лошади, словно не только языки прилипли к гортани в этом тумане, но и члены все сковало сонной травой. Рассеянно отметил я, что проезжаем той же низиной, где Патрик столь неудачно встретился с людьми Скупца: тишина кругом была вязкой, гнетущей, поглощающей звуки. Удивительно тихое было место.

И тут прилетело. И ровно с той стороны, откуда Тупица и говорил. Из-за камней.

Но на сей раз у них не было толкового арбалетчика.

Не знаю, с чего я решил, что эти — те самые, но очень оно было по чутью. И поначалу держал еще в уме, что надо бы оставить пару пленных для распросов, бил не насмерть. Первого снял с седла из «щеколды» — не зря же полгода толковал через арбалет с призраком первого графа, перезарядил левой, но стрелять снова было уже недосуг, пришлось отмахиваться правой от нападавших. А те перли скоренько, словно ждали именно нас, хотя я и предполагал, что подобная честь здесь оказывается людьми Скупца каждому проезжающему.

«Щеколду» пришлось вернуть на крюк у седла и вынуть бастард. Клинок лег в ладонь, как родной, спасибо Францу, благослови его Бог.

Посейчас помню то чувство, то удивительное ощущение.

Я был как волк-сеголеток, почуявший свежую кровь, волк, которого отродясь держали в зверинце и кормили тухлятиной. А тут — вот оно, плоть. Я потерял себя самого — и обрел одновременно. Священник Джон Хепберн, соблюдавший пасхальный пост и обет целомудрия в Хермитейдже, в самом грешном месте Приграничья, исчез, словно его и не было. Его место во мне занял тот Джон Хепберн, unblessed hand, которым я был рожден и крещен. Мать оказалась права, благодать погибели никуда не ушла с правой руки. Мне не было больно за проливаемую мной чужую кровь. Я отрешился от любви Христа, берущего на себя все земные страдания, я сам стал воплощенная смерть. Пьянящее, пугающее чувство — и искусительное. Я не ощущал жала стыда и совести. Мне не было дела до ада, рая, чистилища, первородного греха и Каинова, неискупаемых прегрешений. Я был весь — здесь и сейчас, в одном мгновении полно принадлежащий тайному зову холмов моей родины, угодный Господу, как есть, целиком. Я был животное, не человек.

Вокруг меня также кипела резня — свора Хермитейджа против лохвудских. Двое нападавших сдернули меня с седла, одному я разбил лицо рукоятью бастарда, и он отвалился, заорав, а со вторым мы схватились. Спроси меня, как он выглядел… да я и не видел совсем. Зачем и когда рассматривать человека, который хочет тебя убить? Однако unblessed hand в том и нуждалась — чтобы я не думал. Впервые я так полно отпустил себя на свободу, впервые так ярко вокруг меня пахло смертью. Неблагословенная рука жила своей жизнью, не слишком считаясь со мной. Тот, кто дрался против меня, был явно озадачен, встретив серьезный отпор от хрупкого мальчишки, которого надеялся свалить одним щелчком. Он дважды пропорол мне дублет, пробив и джек на груди, но не добрался до тела. Левый рукав повис клочьями, а я всё оставался невредим. Он дрался так, словно ненавидел меня лютой ненавистью — именно меня. С каждым новым ударом, который блокировал я, он сатанел все больше, и в том была его смертельнейшая ошибка.

— Мать твою и Царицу Небесную, однако, во все дыры!..

Тут-то Господь в моем лице и покарал его за богохульство. Божба в