Младший сын - Илона Якимова

Ах, вот как! Смерть не переменит бешеного кобеля Патрика Хепберна. Но нутром я знал и другое — он боится, смертельно боится той, чей призрак увидал за моим плечом, сестры моей смерти. Он заворочался на постели в припадке лихорадочного беспокойства, обычно случающегося с отходящими, равняющего их на миг в оживлении с выздоравливающими. Но молчал, так и молчал — слова не шли. Он явно не знал, с чего начать. Не так давно ведь он исповедовался отцу Брайану, зачем же ему нужен я? Было что-то еще, что он не хотел тянуть за собой в чистилище?

— Чего ты хочешь? Причастия?

— Не знаю, — буркнул он. — Тебе видней, что я должен хотеть. Я-то первый раз помираю.

Братская исповедь у Хепбернов — отдельный жанр. Но тогда нам пришлось изобретать его впервые.

— Ты что-то хотел мне сказать?

— Да… Нет! Не тебе, а… Вот же черт!

— Превосходное начало исповеди, брат мой — поминать нечистого.

— Да пошел ты!..

Как же его корежило, болезного, любо-дорого посмотреть. Но если не нажать, он тут будет до Пасхи шипеть и плеваться ядом, пока от него и не сдохнет — лишь бы не передать своей тайны в мои руки, мне, презираемому им за слабость, ничтожность. И я зевнул:

— Патрик, говори дело. Мычание сие мне терпеть недосуг, я почти сутки не сходил с седла и ночь не спал. Ежели тебе нечего поверить Богу через меня, так я пойду прилягу.

Помолчал, подышал, потом вдруг похлопал рукой по покрывалу постели, приглашая сесть. Понизил голос до сипа:

— Я сделал кое-что, в чем раскаиваюсь…

Только одно-единственное? Но, учитывая, что вроде как исповедовал братца, я сдержался.

— Я хотел найти мальчишку…

— Какого еще мальчишку?

— Ну, нашего племянника, сына Адама.

Он замолчал. Похоже, ему все же претило говорить это вслух, поэтому я спросил:

— Зачем?

— Ну… — Патрик никак не мог вытолкнуть из гортани ни слова, потом нашелся. — Присмотреть за ним, конечно же. Какое воспитание парень получит у церковников?

Я, не стесняясь уже, погано хрюкнул у постели больного:

— Да уж получше, чем под твоим руководством. Воспитатель нашелся…

— А что такого? — взъелся он было, потом утих. — За это, думаю, мне и прилетело. Господь покарал. Арбалетным, мать его, болтом, сука.

Так. Это отличные новости. Мастер Хейлс крайне суеверен. Эту черту его следовало сейчас почесать, дабы обезопасить жизнь племянника.

— Дражайший брат мой, вообще-то такими словами с Господом не говорят… во избежание худшего.

— Куда уж хуже-то, весь бок отгнил. Хотя тебе видней, как говорят с Господом, тут не спорю.

— Скорее всего, ты прав. Злоумышление на жизнь ребенка, на сына своего брата — тяжкий грех. Но есть способ искупить вину.

— Какой?

— Простейший. Сделать то, что и положено тебе по природе. Защитить. Уберечь. От самого себя и от прочих, желающих полакомиться. Мы с этим справимся. Ты, я и Уилл… а сейчас просто не думай о мальчике. Лет двадцать у тебя есть на полную власть в этих землях. Сейчас здесь и нет иного хозяина, кроме тебя. А когда подрастет наш граф… уж мы постараемся, чтоб он подрос, тебя не подвинув.

Мне всегда удавалось убедительно врать. Всегда. Но в итоге я оказался не так уж далек от истины.

— Кроме того… если будешь паинькой, мать не откажет в том, что принадлежало бы тебе, кабы не ссора с Адамом.

Он смотрел на меня, не мигая, и я дослал стрелу:

— Земли и башня Болтона. Кто знает, как сложится твоя жизнь, но Болтон у тебя будет.

— Я, — сказал он, — могу взять их и так. Я заказывал сосунку печать, я в опекунском совете…

Теперь уже, не мигая, смотрел на него я:

— Ты вроде как исповедуешься. Зачем же лгать? В опекунском совете — мать, дед и два Уитсома, старый и молодой. А ты войдешь туда не ранее, чем через год… если окажешь семье достаточно услуг, достойных доверия.

К Патрику Хепберну, и тогдашнему, и теперешнему, у меня порядком вопросов, но никто никогда не сказал бы, что он глупец. В иное время он отмахнулся бы от моих соображений, как отмахнулся бы от гнуса, зудящего по весне на болотах вокруг Караульни, и продавил силой… но сейчас-то сил отмахнуться не было. Взвесил, поразмыслил, упал на подушки, поморщился и признал:

— Я вел себя как дурак…

— Почему как?

— Эй, — возмутился он, — ты вроде лицо духовное! Не должен ли мне сочувствовать? Прощать. И всё такое.

— Не вроде, а духовное. Но я же Хепберн. Ни сочувствовать, ни прощать не должен. Отпустить грехи — могу… если попросишь хорошенько.

Святые угодники, как он ржал! Потом закашлялся, и я было подумал, что одного брата мне таки удалось угробить. Ан нет, мастер Хейлс отдышался и выправился.

— Джонни, сукин же ты сын…

В холле было прибрано, почти чисто. Интересно, сами расстарались или Франц гонял их тут новыми россказнями старого ландскнехта? Рагу из зайца благоухало божественно, сглонул слюну, приказал подать суп из копченой рыбы. Хорошо, хоть не пятница ныне. Благословил трапезу, сел. Посмотрел на ухмыляющуюся рожу Уилла — и тут меня отпустило немного первый раз за сутки. Патрик выкарабкается, я отчего-то был в этом теперь уверен, и вяло слушал мелкие новости минувшего дня. Кузнец Долговязого выглядел правдиво, но тут, в Лиддесдейле, кто хочешь оговорит кого угодно, если почует выгоду или пожелает прикрыть собственный зад. Гилберта Литтла я увидел близ стойл, когда от стола спустился вниз — он горячо о чем-то спорил с Тупицей.

— Гилберт!

Подошел:

— Да, ваша милость.

— Что за дела у тебя с людьми Скупца?

Интересно, станет ли отрицать?

Он минутку подумал, но очень спокойно, не как человек, намеревающийся скрыть:

— Да коня я у Джонстонов торговал. Однако надули, суки. Больного продали. Вот этот рыжий и продал. Жаль, что вы его. Я б его сам хотел.

— Как его звали?

— Кто ж его знает. Джок, наверное. Кликали Кроликом.

Рыжий с заячьей губой был убит, казалось бы, взятки гладки. Но оставался вопрос, что ныне делать с обнаруженным врагом, Джоном Джонстоном, лэрдом Лохвудом, по кличке Скупец. Оставалась недостача в кошеле с арендной платой — два раза по десять. Оставался вопрос, зачем убили казначея. И смерть Долгого Ниала была где-то