Младший сын - Илона Якимова

Вечерело. Мы с Уиллом снова стояли у воды, Караульня маячила слева, молчаливая, настороженная.

— Ну, — спросил Уилл, — разобрался?

— Почти.

— И что тебе дал Глендиннинг?

— Уверенность, что искать надо среди своих.

— Так это говорил и Уолтер.

— Говорил он много что. А делать всё равно нам.

— И что же ты будешь делать?

Камень Долгого Ниала смотрел нам в спины с кладбища. О подонке не пожалею ни капли, но убийца его ходит где-то здесь, живехонький, безнаказанный.

— Жить среди них.

— Ну-ну… — и Уилл протяженно сплюнул, повернулся, пошел к замку. Обернулся и указал рукой на камень Ниала. — Этот вот тоже… жил. Удачи тебе, Джон.

Одно тревожило меня все глубже, все неотступней, теперь, когда я уже не чувствовал себя неблагословенной рукой — следовало снять грех с души. Я не привык, что unblessed hand не ищут отпущения — и искал пока что хотя бы в себе самом. На той неделе съезжу в Джедбург, и аббатство проведаю со скрипторием, и потолкую с отцом Брайаном. Почему-то я был убежден, старику будет что сказать, он-то не первый год в Приграничье и повидал всякого. После разговора с Уиллом вошел в часовню — я испытывал к тем камням странную привязанностью, какую испытывает дух мятущийся к месту упокоения. То была обычная моя прогулка во все дни, что я провел в Хермитейдже — полмили по берегу реки на запад, мимо омута Килдера, мимо первоцветов, уже проглядывающих на буром речном берегу. Вода шумела желтая и живая, сумерки мягко прихватывали землю, пахло землей и влагой. Этой тропой я пройду и обратно, когда слова молитвы замрут во мне, даруя успокоение.

Всякий, кто убивает, будет убит. Всякий, кто приказывает убить, будет убит по приказу. Нет, я не испытывал горечи, не испытывал и стыда за пролитую кровь, хотя лучше было мне удержаться. Но был устрашен открывшимся мне могуществом — и тем, как скоро и неотвратимо жажда убийства обрела надо мной власть. Был ли это я, Джон Хепберн? Была ли это моя некрещеная часть души, звериная суть? Как мне жить дальше, зная о себе эту тайну — что я способен потерять голову от крови? До сей-то поры я полагал, что испытал уже все соблазны взрослости и мужественности, ан нет. Невозможно стать мужчиной, не обуздав свою страсть, будь то желание женщины или желание смерти. Женщина и смерть — по сути оно и то же, в той и другой мы теряем себя, вот только из смерти не возращаются.

Основным упреком мне от отца Джейми в «Светоче Лотиана» было: «Джон, ты не молишься, ты думаешь. Ты не способен сосредоточиться ни на чем, кроме себя, кроме своей боли. А что такое наша боль в сравнении со страданием Спасителя?» Было время, я мог устыдиться его упрека. Но, да, грешен, и ныне думаю только о себе. Каждый из нас думает только о себе, даже когда думает о других, ибо никто из нас не Христос…

Мои размышление прервал легкий шум снаружи, слабый плеск, как будто выдра завозилась на берегу, потом все стихло.

На каменную плиту алтаря поставил я тонкую свечу, высек искру, зажег лучину, а после и свечу… и помянул неизвестного мне Джока, который первым погиб от неблагословенной руки. Он сам несет ответ за свои грехи перед Господом, но сегодня я помяну его душу в чистилище. Я сидел и молча смотрел на свечу, пока она догорала, и, буду откровенен, скорбел не о Кролике, но о себе. Об утраченной невинности, о крови, пролитой мной, о том, что взял на себя грех Каина, грех убийства ближнего своего, и теперь печать Каинова зла не минует меня. Я потащу на себе этот грех до самой смерти, ибо — я уже знал в глубине души — не остановлюсь, и то первая смерть из многих. Ледяная надгробная плита Эуфимии де Сулис, в те дни ставшая мне надежным ложем, каменной холодностью проникала в меня, отвердевала во мне.

Обратной дорогой я шел уже по сумеркам, предвкушая протопленный камин и теплую постель с грелкой — в часовне я ужасно продрог. В десяти футах от тропы, там, где берег полого спускается к омуту Килдэра, что-то темное лежало прямо в воде, не шевелясь — словно тюлень. Но тюленей, как и русалок, в Хермитейдж-уотер никогда не водилось. И еще прежде, чем подошел к коричневому тюку мокрого тряпья, я уже знал, что это человек. Женщина. Была женщиной, до того, как стала мертвым телом.

Она лежала в воде так, словно сорвалась с глинистого берега где-то выше по течению, возле холма Дамы — туда ходили стирать белье, а тут ее прибило к берегу. Когда я выдернул из воды тело, словно налившееся камнем и ставшее неимоверно тяжелым, сравнимо с той легкостью, каким оно было при жизни, когда повернул ее на спину — на меня глянули белесые, остановившиеся глаза маленькой Энни. Энни, приходившей ко мне поесть и поговорить. Утонуть на стремнине, да в омуте Килдэра немудрено — тут и минуты хватит, если не заметят, вовремя не подхватят. Но что, я не отличу след удушения на горле от бескровного лица утопленницы? Она вырывалась, хотела жить, птичка. Однако останется лежать рядом с дочерью в десяти шагах от места гибели. Может, так ей и лучше. Закрыл глаза, невидяще уставленные в темное небо, перекрестил.

— Отпущаеши, Господи, рабу твою Анну…

Пока парни из своры рыскали с факелами впотьмах по берегу реки и вокруг часовни, я думал одно — что отплатил ведьме с холма. На моей совести теперь лежали две жизни. Мужчина и женщина, всё как она сказала.

68

Ведьма не солгала. Мастер Хейлс, получивший через меня жизненную силу двоих, поднимался как… сказал бы — как Лазарь, но к чему столь чистое сравнение в нечистой истории? Я же нес на себе не только грех убийства, но и великую тайну выздоровления старшего брата, и тайна эта жгла меня, как проглоченный уголь, как расплавленный свинец — горло фальшивомонетчика. На нем все всегда, сколько его помню, заживало, как на дворовой собаке. Так и после этого года, тысяча пятьсот пятьдесят седьмого, он останется последним из нас — Уилл ведь уже ушел, как прежде не стало Джоанны. Я же лягу на Севере, дальше, чем все остальные, здесь, в Брихине, где круглая