Подарок на свадьбу бывшего - Диана Рымарь

Спускаюсь на кухню, чтобы выпить воды — горло пересохло от долгих разговоров. В доме тихо, только тикают часы в гостиной да потрескивают угли в камине.

Неожиданно вижу, как мать тайком прокрадывается к двери, ведущей в подвал.

К отцу? У него-то я сегодня и не был. Не испытывал никакого желания снова его увидеть, испортить себе праздничное настроение.

Но тут что-то дергает — любопытство, может быть.

Иду следом за матерью, стараясь не скрипеть половицами.

Осторожно, на цыпочках спускаюсь по лестнице, останавливаюсь у полуоткрытой двери в отцовскую комнату.

Наглым образом подслушиваю, как щебечет мать:

— Все приехали, все радовались, внуки веселились. Милена такая хорошенькая стала! Фото посмотреть хочешь?

— Покажи, — вдруг слышу вполне внятный, спокойный голос отца.

Они беседуют! Мирно, даже дружелюбно обсуждают рождественский вечер.

Воркуют мило так… Как никогда раньше, за все годы их брака.

Не удерживаюсь от любопытства и заглядываю в приоткрытую дверь. То, что я вижу, поражает меня.

— О, Арнак? — удивляется мать, заметив меня. — Что же ты не спишь? Уже поздно.

— Да вот решил воды попить… Параллельно сюда заглянул, — неловко объясняюсь.

— Здравствуй, сынок, — вполне членораздельно произносит отец, и я вижу, что он выглядит гораздо лучше, чем в прошлый раз.

Оглядываю его комнату. Она претерпела разительные перемены.

Вместо больничной койки стоит удобная кровать с электроприводом, предназначенная специально для парализованных. В углу — небольшая, но нарядная елочка с мигающими огоньками, по потолку вьется цветная гирлянда. У стены стоит удобное кресло для посетителей, а на противоположной стене висит небольшой телевизор.

Жуткая подвальная камера превратилась в обычную, хоть и подвальную, но вполне приличную комнату больного.

— Я смотрю, ты тут красоту навела? — киваю на изменения в интерьере.

— И так уже наказанный достаточно, что издеваться, — философски заявляет мать, поправляя отцу подушку. — Внесла чуть жизни сюда, а то смертью тут пахло, даже медбрату тут тошно было. Захожу иногда к Артуру, переброситься парой слов. Рассказать, как мы все замечательно живем без его деспотизма…

При последней фразе лицо отца слегка перекашивается от боли.

И тут-то до меня доходит, чем именно она занимается. Обустроила ему комфорт, чтобы потом изводить рассказами о том, как прекрасно без него живется всей семье. Тонкая психологическая месть.

— Змеюка… — тихо шепчет отец, но я все равно слышу.

— Что-что ты сказал, Артур? — Мама поворачивается к нему с опасно-сладкой улыбкой. — Опять меня гадюкой называешь?

— Нет, нет, что ты, Мариам, — тут же пугается он и идет на попятный. — Показалось тебе…

— Ну, пойдем спать? — обращается ко мне мама, явно довольная произведенным эффектом.

— Ты иди, — прошу ее. — Я немного побуду с отцом.

Она поджимает губы — ей явно не нравится, что я решил остаться наедине с ним. Но спорить не решается и уходит, оставив нас двоих.

Беру кресло, на котором недавно сидела мать, пододвигаю ближе к кровати. Между нами повисает долгое молчание — оба не знаем, с чего начать разговор.

— Ну здравствуй, папа… — наконец произношу я.

— Поиздеваться пришел? — спрашивает он со вздохом, и в голосе звучит безнадежная усталость. — Считаешь, я недостаточно наказан? Лежу тут, как овощ в банке законсервированный… До сих пор злишься?

Я заглядываю внутрь себя, прислушиваюсь к своим чувствам. Злость есть? Да, но уже не та, обжигающая, что долго ранила изнутри. Скорее печаль.

— Понять хочу, — признаюсь честно. — Зачем тебе все это было нужно? Как можно было пойти на такое — против собственных детей?

Отец долго молчит, смотрит в потолок. Я думаю, он уже не ответит.

Но потом все же начинает рассказывать:

— Помню, как меня маленького к дедушке в тюрьму привели. Один раз это было, больше не возили. Он сидел за убийство своей жены — моей бабушки. Каялся передо мной, просил прощения, говорил, что поделом ему такое наказание досталось… А я по его глазам видел — не жалеет он ни о чем. Притворялся только.

Снова долгое молчание. Потом папа продолжает:

— Мой отец был совсем другим — строгий до жестокости. Все требовал, чтобы на виду было идеально, безупречно. А что дома происходит, в семье — тому ты сам хозяин, делай что хочешь. Он мою мать всю жизнь унижал — говорил, что недостаточно красива, недостаточно хороша, что детей воспитывать не умеет, готовить не умеет, вообще ни на что не годится. Мать ему отвечала: «Так уходи тогда!» А он: «Неприлично это, что люди скажут?»

Голос отца становится тише, в нем появляются нотки боли:

— Он всю жизнь себя во всем сдерживал, зажимал. И меня так же воспитывал — нельзя этого, нельзя того. А я решил — во взрослой жизни позволю себе все, чего отец не позволял, но только чтобы люди не знали. И позволял — все, что хотелось. И жену в узде держал, как отец учил. Не думал, что все так выйдет, берега совсем потерял. Кажется, я только сейчас понял, какая она на самом деле, моя Мариам. Умная, красивая, интересная женщина. А теперь вот замуж за другого собирается…

Ого, мать и ему обо всем сказала. Наверняка чтоб помучить.

— Жалеешь? — спрашиваю я, и голос звучит сдавленно.

— Очень… — отвечает он после долгой паузы. — Но уже ничего не вернуть. Что посеял, то и пожинаю.

— Это точно…

— Береги свою семью, Арнак, — вдруг говорит отец, поворачивается ко мне лицом. — Счастье — штука хрупкая, заботы постоянной требует. Не повторяй моих ошибок…

С этими словами он отворачивается к стене, давая понять, что разговор закончен.

Я встаю и покидаю комнату со смешанными чувствами.

С одной стороны, хотелось бы его прибить за все причиненные страдания. С другой — он уже достаточно наказан жизнью.

Но главное — какой урок я вынес из всего этого! Жизнь действительно лучший учитель, хоть и жестокий порой.

Поднимаюсь по лестнице и снова попадаю в другой мир — теплый, уютный, праздничный. Забыв про то, что хотел пить, иду в спальню, где Рита уже улеглась и ждет меня.

— Ты что так долго? — сонно спрашивает она.

Не хочу тревожить ее дурными воспоминаниями, отвечаю просто:

— Да так, с семьей пообщался немного. Можно к тебе?

Она отодвигает одеяло, приглашая меня. Быстро раздеваюсь и забираюсь к ней.

Обнимаю мою ненаглядную, целую в шею, вдыхая родной аромат ее кожи.

— Я тебя очень люблю, — шепчу ей на ухо. — Всегда буду тебя ценить и беречь.

И это чистая правда.

Раньше, до всех наших испытаний, я принимал ее как должное, не понимал, насколько легко могу потерять самое дорогое. Зато теперь знаю цену счастью.

Сколько стоит жизнь