Семейное положение: папа-дикарь - Вероника Лесневская

Перед глазами всплывает скачущая на Тихоне девица, а в ушах ее мерзкий голос: «Заберем сына и воспитаем его вместе». Я часто моргаю, чтобы отогнать навязчивые картинки. Фокусируюсь на природе за узорчатым стеклом, пытаясь стереть пережитую грязь этой белоснежной красотой.

Вокруг простирается живописная местность. Просторные пастбища, запорошенные снегом и огражденные прочным забором, деревянные конюшни, покрытые серебристым инеем, затаившиеся среди деревьев уютные домики для рабочих, в одном из которых с легкой руки гостеприимного хозяина поселились мы всей семьей.

Мы по — прежнему в Магаданской области. Взять билеты на поезд или самолет — это значит рассекретить себя, а на машине с семилетним ребёнком сложно преодолевать большие расстояния. Я решила довериться народной мудрости: если хочешь что — то спрятать, оставь это на видном месте. Никому в голову не взбредет искать нас здесь, в самом сердце конной фермы, которая раскинулась на десятки гектаров.

Я даже не знала о ее существовании, все произошло спонтанно и совершенно случайно. Наверное, знак свыше… Мы застряли в тайге поздно вечером, искали ночлег, и вдруг один парень из охраны вспомнил об этом месте. Оказалось, он знаком с хозяином, так что встретили нас дружелюбно, накормили и разрешили остаться до утра. Стоило отцу обмолвиться, что он заслуженный ветеринар, так с нас и вовсе начали пылинки сдувать. Оказалось, в стаде с начала зимы болеют лошади, и никто не может выявить причину. Папе пришлось посреди ночи осматривать копытных пациентов, выписывать лекарства и давать рекомендации по уходу. Как только животным полегчало, мы получили бессрочный абонемент на проживание в отдельном домике.

Злоупотреблять добротой хозяина мы не собираемся, но нам нужна передышка, чтобы определиться, как поступить дальше. За Никитку я буду бороться до последнего вздоха. И сейчас дистанционно ищу юристов, которые помогут мне сохранить материнские права. Если Тихон со своей зазнобой думают, что я легко сдамся, то они ошибаются.

— О чем задумалась, доча? — неожиданно спрашивает мама, подкравшись сзади и застав меня врасплох. Я вздрагиваю, а она ласково поглаживает меня по спине. — О нем?

— Нет, конечно, — фыркаю, скрестив руки на груди. — Сдался мне этот Дикарь неотесанный!

— А я ведь даже не уточнила, о ком именно, — хитро протягивает она, встав рядом со мной. Приоткрыв форточку, делает глубокий вдох и выдыхает с улыбкой. — Красиво здесь всё — таки, спокойно, тихо и дышится свободно. Теперь я понимаю, почему ты захотела остаться в богом забытой тайге.

— Уже перехотела, — огрызаюсь, как капризная девчонка, и хмурюсь, заметив в маминой руке телефон. — Кто звонил? Опять тетя Аня? Не вздумай проговориться ей, где мы, иначе я ещё и у тебя все средства связи конфискую.

— Телохранителями своими командовать будешь, а мать сама знает, что делает, — строго осекает меня. Оборачивается, заслышав тяжелые шаги, и рявкает командным тоном: — Так, ребята, быстро и сытно завтракайте, вам силы нужны, а потом поможете овощи на борщ почистить. Четыре здоровых лба — и без дела по дому бродите. Непорядок.

— Так точно, — гремят мужики, послушно устраиваясь за столом.

Никитка двигает к ним блюдо с оладьями, передает варенье и мед, доброжелательно улыбаясь при этом, а потом срывается с места, чтобы разбудить деда, иначе «без него все съедят». Снежок с громким лаем хвостиком бежит за ним. Рассмеявшись, я снова поворачиваюсь к окну.

— Боже, мам, хватит дрессировать бедных охранников, — тихо прошу, чтобы ребята не слышали. — С ними даже Тихон мягче обращался, а он очень суровый и грубый.

— Они ведь по его приказу остались защищать тебя, как верные псы, — как бы невзначай роняет мать. — Разве может человек, который так заботится о тебе, взять и изменить? Ты же сама рассказывала нам, какой он хороший, добрый, справедливый. В голове не укладывается. Может, ты все неправильно поняла? А твой Дикарев сейчас места себе не находит? Переживает, ищет тебя, хочет вернуть…

— Все, чего он хочет, так это забрать у меня Никитку, — выпаливаю со злостью. — Но у него и его воблы ничего не получится. Сожгу обоих, если придется.

— Ох, какая ты у нас импульсивная. Сама страдаешь и мужика мучаешь. — Мама целует меня в щеку и качает головой. — Ну, поступай как знаешь. Мы с отцом в любом случае на твоей стороне.

— Спасибо, без вас бы я не справилась. Ни тогда с Золотаревым, ни сейчас с этим… гадом лесным, — шиплю обиженно.

— Иди тоже поешь, а то похудела сильно. Я пока Вите кофе сварю.

Мама отходит от меня, однако я так и застываю у окна, кутаясь в шаль. Завороженно смотрю на падающий снег, не вникая в разговоры за спиной. Я словно окружена стеклянным куполом, внутри которого варюсь в своих переживаниях.

Завтрак заканчивается, все расходятся по делам: папа пообещал наведаться в конюшни, мама отправила Дикаревских амбалов в подвал за картошкой и закатками, которые нам разрешил брать хозяин, а Никитка играет в комнате с хаски.

Я наливаю себе остывший кофе, возвращаюсь к окну — и выпускаю чашку из рук, когда вижу на светлом фоне бескрайней пелены снега черный «Патриот», который движется целенаправленно к нашему домику.

Внедорожник тормозит напротив крыльца, водительская дверь распахивается настежь — и на промерзлую землю бодро соскакивает… Дикарев. Огромный, брутальный, несокрушимый. Красивый засранец, аж сердце екает! Под расстегнутой курткой — новый костюм темно — синего цвета, впервые с рубашкой вместо привычного свитера, будто он свататься приехал. В руках — какие — то бумаги, подмышкой — два букета цветов, декорированных еловыми ветвями. Тихон безошибочно находит меня взглядом в окне, будто почувствовал, что я наблюдаю за ним, и широко улыбается как ни в чем не бывало.

В этот момент страх отступает, а я достигаю точки кипения. Крышечка слетает... Не вовремя во мне просыпается та самая народная мстительница, которая не прощает предательство.

— Нашел всё — таки, — произношу одними губами, мрачно сводя брови к переносице. — Что ж, сам виноват…

Дикарев поднимается по ступенькам и скрывается из поля зрения, а спустя несколько секунд я слышу настойчивый стук в дверь. У самого рыльце в пушку, а смеет тарабанить так, будто хозяин домой вернулся. Самоуверенный бирюк!

Как в тумане, я хватаю с плиты турку с остатками кофе, фурией вылетаю в коридор и, распахнув дверь, не глядя выплескиваю черную жижу в проем, а следом запускаю и саму посуду. Представляю, как обтекает Тихон, размазывая остатки жмыха по отутюженной рубашке, но легче не становится. Наоборот, так горько и обидно, что выть хочется.

Вместо мужского мата раздается звяканье металла