Безнадежный некромантик - Шайло Браяр

Мы все здесь просто пытаемся поступить правильно. Честно говоря, я не думаю, что хоть кто-то из нас знает, что это такое. Я уверен только в двух вещах: во-первых, рано или поздно мое время придет. А во-вторых, я никогда не чувствовал себя более живым, чем когда играл для той маленькой аудитории в Эверферде. А теперь, с твоего позволения, я пойду поиграю на лютне для кучки травмированных мечников, которые слишком боятся гнева Сикраса, чтобы освистать меня.

Хелспира улыбнулась сквозь усталость.

— Сикрас — это последнее, о чем им стоит беспокоиться. Если они не оценят твою музыку, они узнают, что такое гнев демона.

— Сборная монстров навек. — Бен постучал костяшками пальцев по ее плечу. — Я рад, что ты жива, Хелс, и не только потому, что было бы сложно найти замену для присмотра за Сикрасом, случись что со мной.

Ее глаза расширились.

— Ты бы все еще доверил мне такое?

— Ну, круг моих кандидатов довольно невелик, но… — он кивнул, — …я доверяю тебе свою жизнь. Мне, по сути, приходится, раз уж ты была готова пожертвовать своей ради меня.

Его оправдание сняло напряжение с ее плеч.

— Для друга — что угодно.

— Спасибо, Хелс. Я ценю это. — Странная интонация промелькнула в его голосе, когда он сжал лютню и направился к толпе.

Сикрас вернулся к ней вскоре после того, как Бен ушел. Он наклонился, держа одну руку за спиной, и протянул кружку с водой.

— Ваш напиток, миледи.

Хелспира приняла ее одной рукой, а другой похлопала по месту рядом с собой.

— Посидишь со мной? Похоже, Бен собирается играть. Может, это станет приятным отвлечением от ежедневного натиска обреченности и мрака.

— Тебе не нужно просить дважды. — Сикрас сел, но нахмурился, оценив жесткость подстилки. — Это то, на чем они дали тебе отдыхать? Я ел черствый хлеб мягче, чем это.

— Справедливости ради, не думаю, что они рассчитывали, что я переживу эту ночь.

— Ну, ты пережила, и заслуживаешь подобающих условий.

— Насчет этого… — Хелспира сделала глоток воды и поставила кружку на ногу. — Бен сказал мне, как ты отдал Смерти свою косу. Кажется, я должна быть тебе благодарна.

Сикрас поморщился и отвернулся.

— Этот болтливый скелет. Уж больно много он болтает для того, у кого нет голосовых связок.

Хелспира скользнула рукой к его ладони, но остановилась, не дотянувшись до пальцев.

— Спасибо.

Его взгляд упал на их руки.

— Ты мне ничего не должна. То, что ты сделала для меня, для Бенджамина… — Он покачал головой. — Сиафаре твой дух нужен гораздо больше, чем когда-либо понадобится Эносу.

Это тихо произнесенное признание окутало ее, словно жар от костра в холодную ночь. Желания пульсировали в ее сердце, венах, во всем существе. Ей потребовалась каждая унция самообладания, чтобы не поддаться им, не завладеть им страстным поцелуем, не вонзить ногти в его руки, не притянуть его к себе и не уступить первобытной жажде.

Она не могла.

Конечно, он был всё ещё глубоко, безнадёжно влюблён в призрак Имри Никабод.

Конечно, ей лишь почудилось это желание, отражавшееся в его бледно-зелёных глазах.

Эта сдержанная тоска, звучавшая в каждой интонации его голоса и сквозившая в каждом осторожном движении, была не чем иным, как плодом её воображения, проявлением желаний, которых не существовало в реальности, верно?

…Верно?



Сикрас

Звуки солдатских разговоров и треск пламени ушли куда-то на задний план, пока Сикрас сидел рядом с Хелспирой, запертый в их нежном, тягучем взгляде. Между ними воцарилась тишина. Интимная, почти осязаемая. Он мог бы поклясться, что где-то там, в мерцающей глубине красной радужки Хелспиры, прячется приглашение. Его взгляд скользнул с ее глаз на губы. Как легко было бы поддаться моменту. Медленно наклониться вперед и…

Нет.

Он отпрянул, приказывая мыслям очиститься. Большой палец нервно теребил золотое кольцо на руке, а сам он дернул воротник туники. Даже без корсетного жилета, который клирик заставил его снять, чтобы залечить раны, легкая ткань одежды внезапно показалась ему удушающей. Слова вырвались из него в нерешительном порыве, сопровождаемые коротким, нервным смешком:

— Ну и где же Бенджамин с этой музыкой, а?

Сердце колотилось в ушах, пока он искал взглядом шурина — своего ориентира, своего якоря в этой реальности. Он нашел Бенджамина в оранжевом свете костра — того самого огня, что освещал перекошенные ужасом лица столпившихся вокруг Красных Стражей. Они глазели на него, выпучив глаза и приоткрыв рты, с расширенными до предела зрачками. Казалось, они никогда прежде не видели разумного скелета, перебирающего струны лютни.

Голос Бенджамина поплыл над лагерем. Он выделил одного из солдат указующим перстом:

— Эта песня для тебя, парень, что съежился там в последних рядах.

Страж вздрогнул под этим жестом, лоб его покрылся испариной. Он смотрел в небо, на свои сапоги, на горизонт — куда угодно, только не на говорящий скелет с музыкальным инструментом в руках.

По-видимому, не смутившись, Бенджамин дернул за несколько струн:

— Подпевайте, если знаете слова, дамы и господа. Это классика Ниллмаса.

Старинная народная песня слилась с треском дров в костре. Минорный аккорд мог бы звучать до жути меланхолично, если бы не обнадеживающий текст, уравновешивающий мелодию. Голос Бенджамина — пробирающий до костей баритон, временами переходящий в трогательный тенор, — хоть немного развеял тревогу на лицах стражей.

На лицах некоторых. Но далеко не всех.

В конце концов, единственное, что может быть более тревожным, чем оживший скелет, — это поющий, оживший скелет, играющий печальную мелодию у слабого огня посреди темного, пустынного леса.

Хелспира, превозмогая видимую волну дискомфорта, выпрямилась, чтобы лучше видеть.

— Знаешь, — прошептала она, — я знала, что в Эверферде он был хорош с инструментом, но он еще и великолепно поет. Это его настоящий голос? В смысле, с тех пор, как он был жив?

— Да. — Редкая вспышка печали разрушила фундамент харизмы Сикраса. — По крайней мере, насколько я помню. Заклинание, дарующее ему речь, привязано к моим воспоминаниям о том, как он звучит. Как он звучал.

Хелспира подалась вперед.

— Прости. Мне не стоило… Ты в порядке?

— Бенджамин когда-нибудь рассказывал тебе о лучшей части жизни музыканта-нежити? — прошептал он.

Хелспира кивнула.

— Отсутствие мозолей?

Медленное осознание просочилось в грудь Сикраса. Кровь и кости, неужели это единственное хорошее в том, чтобы быть музыкантом-нежитью? Отсутствие мозолей? Что это вообще за жизнь такая? Нарастающая громкость песни перебила зарождающиеся сомнения, и Сикрас похоронил свои оговорки под сладкой симфонией и еще одним слоем комфортного, искупающего отрицания.

— Я обожаю эту песню, — раздался восхищенный голос Хелспиры. — Это была одна из