Безнадежный некромантик - Шайло Браяр

— О? — Сикрас приподнял бровь. — В Пио Чамила не было музыки?

— Была немного, но не такая. Во всяком случае, не такая. Уличный музыкант играл эту самую песню на открытом рынке, пока мы искали работу. Мама и отец не знали ни слова на сиафарском; они могли бы танцевать под песню о плотском грехе и дикости, они бы даже не поняли. Но отец все равно взял маму за руку, и впервые они танцевали без давящей угрозы смерти, сковывавшей их движения. Эти ноты навсегда останутся в моем сердце.

Сикрас изучал ее лицо, пока она смотрела на Бенджамина: от искорки в ее рабочем глазу до того, как улыбка растянулась от одного заостренного уха до другого. Ее грудь вздымалась в предвкушении крещендо, а изящные пальцы сжались на одеяле, когда начался припев, но именно ее влюбленный взгляд притягивал его внимание, словно песня сирен.

— Где мои манеры? Наш бард может быть нежитью, но рыцарство не обязано разделять его судьбу. Не хочешь потанцевать?

Хелспира быстро рассмеялась, но внезапная гримаса боли, когда она схватилась за живот, оборвала звук.

— Не уверена, насколько пластичными будут мои движения.

— Нам вовсе не обязательно двигаться. Мы могли бы просто стоять там… и ждать, пока оба снова не влюбимся в танцы.

Ее щеки окрасились в розовый цвет, соперничающий с оттенком ее волос, и уголок губ дрогнул в улыбке.

— Думаю, я, возможно, снова влюбилась в танцы еще тогда, в Эверферде.

— Да. — Он знал, что не должен был этого говорить. С каждым новым признанием, которое казалось почти бесчестным, ему стоило бы замолчать. И все же он поднялся, протягивая ей руку. — Я тоже.

Она ничего не ответила, лишь приняла его руку, и ее одеяло соскользнуло на землю, когда она встала.

Заметив этот миг ее уязвимости, Сикрас в одно мгновение подобрал одеяло и накинул ей на плечи, словно плащ.

— Стиль и функциональность. Помяни мое слово, скоро это станет последним писком моды в Вайнпуле.

Он почти чувствовал, как ее взгляд скользит по его худощавой фигуре, и она потянулась, чтобы растереть между пальцев тонкую ткань его туники. Она придвинулась вплотную, придерживая одеяло, и положила руки ему на грудь.

— Я с радостью поделюсь, если ты чувствуешь себя немного незащищенным без остальной части своего гардероба.

Какое неудачное время, чтобы быть мужчиной, не поклоняющимся никаким богам. Кому ему молиться, чтобы Хелспира не почувствовала, как бешено колотится его сердце от давления ее тела против его груди?

Она прислонилась лбом к его лбу и закрыла глаза, покачиваясь в медленных, умиротворенных движениях под музыку Бенджамина.

Вопреки здравому смыслу, его пальцы распластались на ее пояснице — ее кожа казалась такой теплой под его холодной ладонью. Кровь и кости, если она останется так близко, он сломается.

— Хочешь покружиться? — прошептал он ей на ухо, в глубине души надеясь, что она откажется.

Без слов она собрала одеяло в одну руку, освобождая другую, и отступила, безмолвно приглашая его вести.

Как только он поднял руку, чтобы она могла прокружиться под ней, он поморщился. Он почти забыл, что клирик лишь едва успел срастить перелом, прежде чем его силы иссякли.

Хелспира замерла на полуобороте, широко раскрыв глаза.

— Твоя рука?

— Боюсь, что так.

— Ты в порядке?

— Думаю, я, возможно, умираю.

Столкнувшись с его театральностью, она рассмеялась.

— Как удачно, что у тебя есть несколько жизней, не так ли?

Он притянул ее обратно к себе, так что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.

— Могу я открыть тебе секрет?

— Всегда.

Он прислонился виском к ее голове — запах костра запутался в ее волосах. Он вдохнул его и прошептал ей на ухо:

— Это моя любимая жизнь из всех, что у меня были.

Его желудок сжался в ту же секунду, как он это произнес. Его ли это были слова? Иногда они вылетали так быстро, без всякой мысли, что он не мог понять, какие фразы — вынужденная ложь, а какие — правда. Он прожил всего две жизни, и эта была полна безграничных мук. Конечно, она не могла быть его любимой из двух.

И все же…

— У меня всего одна жизнь, но… — Хелспира вздрогнула от его дыхания, — …я могу честно сказать, что никогда не чувствовала себя более живой, чем сейчас.

— Готов поспорить, немногие женщины, получившие алебардой в живот, могли бы сделать такое заявление. — Он почувствовал, как мышцы ее лица растянулись в улыбке у его щеки.

— Я могла бы написать целую речь о том, почему я бы повторила это, не раздумывая, — сказала она.

Ее близость притупляла боль в его руке, и, вопреки здравому смыслу, он притянул ее ближе. — Ну же, продолжай. Я испортил достаточно твоих речей. Я обязан выслушать следующую.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы встретиться с ним взглядом. — Сейчас? Ну, я… э-э… то есть, я…

Сикрас провел лбом по ее лбу. — Никаких записок. Легко лучшая речь, которую я когда-либо слышал.

Отдаленный темп мелодии Бенджамина ускорился, акселерандо совпадало с первобытным ритмом сердца Сикраса. Наклонялся ли он ближе? Должно быть. Предвкушение пронизывало его вены, словно электрический ток.

Ровно до тех пор, пока песня Бенджамина не закончилась, вызвав мгновенный разрыв их притяжения.

— Спасибо, спасибо, — донеслись слова Бенджамина издалека. — Вы были чудесной, если не считать того, что слегка напуганной, аудиторией.

Эта фраза пронзила алчность Сикраса, словно копье, ведь она вторила словам, которые Бенджамин произнес на его свадьбе с Имри, закончив свой тост. «Вы были чудесной аудиторией», — сказал тогда Бен толпе. И они хлопали. А Сикрас взял Имри на руки, поцеловал ее, и сейчас он помнил каждую деталь ее лица, когда она улыбалась ему в своем подвенечном платье…

Вина обрушилась ливнем вражеских стрел, и в каждом уколе он видел лицо Имри. Он оторвал руки от тела Хелспиры и отступил назад. В этот момент ему пришла в голову лишь одна мысль. Она каким-то образом удовлетворяла обе его склонности, несмотря на их противоречивость:

— Мне следует отвести тебя в постель.

Хелспира

Она правильно его расслышала? Может, она слышит только то, что хочет, или от значительной потери крови начались галлюцинации, или…

— Да, — выпалила она, перебивая его с жадным нетерпением. — Я бы этого хотела. Очень. Это… да… кровать была бы… отличным решением.

Пока ее воображение уносилось ввысь, живот сжало — и не только потому, что вражеская сталь пронзила его