Лекарство для преступника - Николь Найт

удивление скучно. Надо завершить несколько текущих дел и заглянуть на один из наших складов. Это максимум, чем я интересовался в операционной рутине за последнее время, потому что месть была почти единственной мыслью в голове, но теперь всё иначе.

Я по-прежнему хочу поймать этого ублюдка. Я хочу, чтобы он страдал. Хочу, чтобы жизнь утекала из его глаз, пока он делает последний вдох. Хочу, чтобы моё лицо было последним, что он увидит. Но отношения с Мэдди открыли мне глаза.

Лучшее, что я могу дать Тайю — это моё время и внимание, и, наблюдая за Мэдди и её отцом, я понял это окончательно. Хочу, чтобы Тай вырос и знал, как сильно я его люблю и поддерживаю; возможно, это означает отпустить кое-что. Ни одна месть не вернёт мне мать сына, и моя одержимость совсем не помогла ему.

Пора двигаться дальше; возвращаться к нормальной жизни. Или, по крайней мере, к новой норме. С Мэдди в ней.

— Чёрт! — шиплю я, вынимая из духовки подгоревшую сковороду. Двадцать семь минут назад тут был прекрасный кусок лосося, а теперь это вообще невозможно опознать. Отлично.

Я пришёл пораньше, собирался приготовить романтический ужин для меня и Мэдди, пока Тай на пати, а получилось — чёрная рыба. Значит опять придётся брать еду навынос. Я старался готовить по-всякому, но ясно — у нас шеф-повар — это Мэдди.

К тому времени, как дверь открывается, я немного избавился от запаха гари, и заказ китайской на подходе.

— Роман? — зовёт она.

— Я на кухне, детка.

Когда Мэдди появляется, я не могу скрыть улыбку. Возвращаться к ней домой после работы никогда не надоест.

— Вау! Что это у тебя? — она ставит сумку на прилавок.

Если Мэдди не смотрит мне в глаза, значит, что-то не в порядке. Поведение её не такое, голос другой. Глаза покрасневшие, распухшие — видно, что плакала. В груди щемит страх.

— Тай на пати. Я думал, мы сможем устроить романтический ужин до того, как поедем за ним. Я пытался готовить, но провалился, поэтому китайская на подходе, — говорю я, беря её за руку. — Всё ок?

— Да, — пытается улыбнуться она. — Отлично. Я только переоденусь.

— Хорошо, детка.

Всё явно не в порядке, но она не готова говорить. Я не буду настаивать — пусть вечер будет отдыхом от всего дерьма. Постараюсь развлечь её.

Служба безопасности приносит китайскую, я разворачиваю еду по тарелкам. Когда отодвигаю сумку Мэдди, из неё выпадает файл. Я наклоняюсь, подбираю, наворачиваю бумаги обратно, и вдруг моё внимание приковывает имя:

Наталия Кастильо.

Внутри в груди всё сжимается. Серьёзно? Не может быть. Нет способа, что Мэдди достала файл Талии — он ведь, по идее, был опечатан. Почему она не сказала мне? Я пролистываю — и понимаю, что это не ошибка Бауэра, как я думал раньше, потому что здесь всё. Каждая деталь. Читая травмы Талии, я переживаю тот день заново; сердце замирает. Травмы головы от тупого предмета. Сломанные рёбра. Сломанная челюсть. Удушье. Травмы живота — список словно перечень покупок.

Я знал это, но видеть в черно-белом — удар катком. Она так страдала.

Имя Бауэра везде. Этот ублюдок оперировал её и лгал мне всё это время. Он заставил меня думать, что виновен кто-то другой, а монстра я встречал лицом к лицу в каждом разговоре. Я сжимаю челюсть, мысленно уже придумываю, как добраться до него.

В конце файла — журнал лекарств. И там, посередине, подпись Мэдди. Что за хрень? Варфарин. Почему Мэдди назначила антикоагулянт Талии, когда она была на операционном столе и истекала кровью? Почему Мэдди работала над ней вообще? И почему я об этом узнаю только сейчас?

— Роман, ты… — Мэдди замедляет шаг, увидев, на что я смотрю.

— Что это, Мэдди? — медленно встаю, боясь прилива ярости. — Ты работала над Талией и не сказала мне?

Она глубоко втягивает воздух. — Я могу всё объяснить, Роман.

— Надеюсь, — я сужаю глаза.

Мэдди вздрагивает, словно боится меня. — Сядем? — просит она.

— Лучше стоя, — отрезаю я. — Говори, чёрт возьми.

— Слушай, Роман… — начинает она. — В тот день, когда Талию избили, это был мой первый день в больнице. Бауэр был моим наставником, и его вызвали на операцию. Я была новенькой, что не могла находиться в операционной; я ждала снаружи. Бауэр попросил меня принести лекарство где-то на полпути операции…

— Варфарин.

Она кивает. — Мы довольно часто даём варфарин, если боимся тромбов, так что я не придала этому значения.

— Но у Талии не было проблем с тромбами. Она истекала кровью, — с трудом выдавливаю слова, будто тиски сжимают грудную клетку.

— Да, она истекала. Но я ведь не была в операционной, я не знала, что там происходит. Мне следовало всё перепроверить или обратиться к кому-то ещё или… — она кусаeт дрожащую губу.

— Что произошло, Мэдди?

— Я принесла ему лекарство, но когда вернулась, он прикидывался, будто просил что-то другое. Что-то, чтобы кровь сворачивалась, а не разжижалась — то, что ей нужно было с самого начала. Он разозлился, вел себя так, будто я всё испортила, и я помчалась обратно в аптеку за нужным препаратом. Я никогда не знала, что случилось с тем варфарином. По крайней мере, пока не нашла файл Талии сегодня утром. Бауэр дал её тот препарат, и она… Боже, мне так жаль, Роман.

Тяжёлые слёзы текут по её щекам, она зарывает лицо в ладони. Я не могу думать. Не могу дышать. Не могу осознать сказанное полностью. Всё, что звучит в моей голове — Бауэр убил Талию намеренно, и Мэдди была в этом замешана.

Не просто замешана — она по сути дала ему заряженный пистолет. Понимаю, что это неправильно, и ругаю себя за такие мысли, но не могу с ними справиться. Я последние месяцы рвал душу, пытаясь найти справедливость для Талии… И теперь всё напрасно.

— Скажи хоть что-нибудь, Роман, — всхлипывает Мэдди.

Я должен подойти к ней. Успокоить. Но не могу. Как заколдованный стою на месте, раздираемый противоречивыми чувствами. Это Мэдди — женщина, которую я люблю и с которой хочу провести жизнь. Но она причастна к смерти Талии — матери моего сына и человеку, которого я тоже любил. Сердце будто вырвали, и я не знаю, что делать. Поэтому, как обычно, я делаю то, в чём хорош.

— Я пойду найду Бауэра.

Я делаю шаг к двери, но она хватает меня за запястье. — Я знаю, что ты зол, но ты правда думаешь, что это хорошая идея? — умоляет она.

Я отдергиваю