Жестокий развод - Диана Рымарь

В этот момент вижу через экран видеоняни, как Дан начинает кукситься.

Я уже на низком старте — бежать к малому, проверять, пописал ли, покакал или голодный. Три кита, на которых зиждется забота о младенцах. Но не успеваю и шага сделать, как слышу Катино:

— Ш-ш-ш…

Она даже не встает.

Вижу на экране, как она ловко хватает бортик люльки и качает.

И снова этот звук:

— Ш-ш-ш…

Если б меня так качали, я б, может, тоже заснул, причем с удовольствием.

Дан затихает, а Катя все-таки окончательно просыпается. Садится на диване, озирается по сторонам, словно удивляется тому, где находится.

Тихонько говорю в динамик видеоняни:

— Приходи завтракать.

Вижу, как Катя резко поворачивает голову к базовой станции, где располагается камера. Видно, слышит из динамика мой шепот.

И вправду идет на цыпочках к двери.

Очень скоро слышу ее шаги на лестнице.

Через несколько секунд Катя появляется на кухне.

Чуть встрепанная, не выспавшаяся, с отпечатком подушки на щеке. Но такая до боли родная и милая, что у меня щемит сердце.

— Присаживайся, поешь, — приглашаю ее. — Ты пьешь кофе в твоем положении? Или, может, заварить тебе чаю?

И тут мне прилетает вопрос:

— Ты не выбросил посуду? Это ведь наша, верно? Я сложила ее на выброс вместе с остальными коробками.

Решаю пояснить:

— Я не выбросил ничего, и даже не собираюсь. Домработница разложила все по своим местам.

— Я заметила… — говорит она и как-то странно на меня смотрит.

Решаю снова пояснить:

— Катя, все эти вещи мне бесконечно дороги. И я сейчас не про деньги. Но сто крат больше, чем этот дом и все, что в нем находится, мне дорога ты и наш ребенок…

Я жду, что она ответит, очень жду.

Но Катя не отвечает. Она отмалчивается, закусывает губу.

А потом и вовсе переводит тему:

— Ты раньше никогда не готовил завтрак…

При этом показательно тянет носом, будто ей нравится аромат свежей яичницы.

Да, я много чего раньше не делал, не только завтрак, и мне приятен ее интерес к моему неказистому блюду.

— Садись, перекуси, чуть позже закажу что-нибудь нормальное, — приглашаю ее.

Катя садится.

Мне почти физически приятно наблюдать, как она накалывает вилкой кусочек белка, отправляет в рот. Закусывает сыром и ветчиной. В общей сложности съедает половину из того, что я положил ей на тарелку. Делает маленький глоток кофе из моей кружки.

— Я наелась, ничего не надо заказывать. К тому же мне пора домой, на работу собраться надо…

— Считай, ты сегодня выходная, начальство отпустило, — говорю ей с улыбкой.

Катя же продолжает твердить:

— Спасибо, конечно, но мне в любом случае надо домой, и…

— Кать, тебе не надо никуда уезжать, — говорю твердым голосом. — Здесь твой дом, неужели это не понятно?

— В каком смысле? — Она морщит лоб.

А я шагаю к холодильнику, достаю бутылку колы. По иронии судьбы заказал ящик точно такой же, какую мы с ней пили когда-то на пляже в Геленджике. Откручиваю пробку, та с шипением поддается. Потом на глазах у Кати отрываю кругляш от пластиковой крышки, кладу себе на ладонь и протягиваю Кате.

Я уже делал это четыре года назад. Той волшебной ночью, когда Катя согласилась стать моей женой.

Вот и сейчас прошу с дрожью в голосе:

— Стань моей женой! Снова…

Когда я делаю Кате предложение, внутри у меня все вибрирует от волнения, прямо как тогда в Геленджике. Только в этот раз я, кажется, даже сильнее хочу, чтобы она согласилась, ведь люблю ее даже больше, в разлуке это очень хорошо ощутил.

Однако Катя не отвечает.

— Ка-а-ать? — зову ее.

Моя дорогая будто на время выпала из реальности. Сидит, смотрит на меня, не моргая, и громко сглатывает, словно у нее внезапно пересохло во рту.

— Солнце!

Я подхожу почти вплотную, пристально смотрю ей в глаза. Держу на ладони белое пластиковое колечко. Конечно, это не бриллиант в платиновой оправе, но этот кусочек пластика имеет для нас обоих совершенно особое значение. Овит дико трогательными воспоминаниями, историей наших отношений, чувств.

— Я очень хочу, чтобы ты снова стала моей женой, — говорю без обиняков. — Пожалуйста, прими мое предложение.

— А ничего, что ты женат? — неожиданно выдает Катерина.

— Ничего, — киваю. — Это ненадолго. Мои адвокаты уже активно работают над разводом и готовят дело по опеке над Даниэлем. Скоро мы официально будем сами по себе. Считай, я уже свободен от брачных обязательств. А в душе я с тобой и не разводился даже! Потому что ни на один день не прекращал о тебе думать. Ни на день, Кать! Ты не представляешь, как я сожалею о том, что развелся с тобой. И как мне жаль, что вообще притронулся к другой женщине. Но я надеюсь, ты найдешь в себе силы простить?

Говорю от всего сердца — как есть.

Душу перед ней наизнанку выворачиваю.

Однако Катя на мои откровения лишь кривит лицо. И отвечает:

— Я понимаю, что тебе было бы сейчас очень удобно, чтобы я к тебе вернулась. Ведь у тебя на руках маленький ребенок и тебе вправду нужна помощь. Но…

Ее ответ, как удар под дых.

Припечатываю ладонь с белым пластиковым кружочком к столу, снова разворачиваюсь к Кате:

— Что значит — мне было бы удобно? Ты думаешь, я на тебе ради удобства жениться хочу? Катя, это не так! Ты вообще слышишь меня?

А она вроде бы слышит, но абсолютно меня не воспринимает. У нее как будто блок на мои слова.

— Ты думаешь, ты мне в качестве няни нужна, Кать? — громко возмущаюсь. — Ты, вообще-то, беременна от меня! Я не знаю, почему тебе не очевидно, что ты должна вернуться, но это сути дела не меняет. Твое место здесь, рядом со мной! А няню я обязательно найму. И для Дана, и для нашего малыша. Я тебя женой хочу видеть, неужели это непонятно?

— Все сказал? — Катя впечатывает в меня злой взгляд.

Совсем не таких взглядов я от нее хочу, не на то надеялся после своей речи.

— Кать, я, может, не так говорю или объясняю… или делаю что-то не то. Так ты скажи! Должен же быть какой-то диалог.

— Я пришла тебе помочь, — говорит она с обидой. — Чисто по-человечески! Как отцу своего ребенка, если хочешь. Поддержать хотела, только и всего. Ты меня извини, Даниэль, но я не готова к тебе возвращаться!

От ее ответа мне хочется постучать головой по столу.

— Почему, Кать? — Смотрю на нее с болью.

— У меня для этого тысяча причин! — заявляет она.

А