Неопровержимая улика - Лейни Лоусон

от меня после первых же слов, слетевших с моих уст. Он сказал, что ему плевать на прошлое: «Я не уезжаю с ранчо. У нас все хорошо». Для него? Это эквивалент: «Люблю тебя, братан. Поехали дальше».

Разговор с Триппом был предсказуем. Он разразился десятиминутной тирадой о том, что он знал, что я что-то от него скрываю, и что мне нужно быть более открытым с друзьями. О... и, конечно, купить ему новый гребаный грузовик. Не дождется, но мы сошлись на новой шляпе Resistol серебристого цвета.

С Уорреном, безусловно, было труднее всего найти общий язык. Мы были лучшими друзьями так долго, что я боялся: все, что связано с ранчо, с моим прошлым, а потом и с его сестрой, может все испортить. Он не обязательно был счастлив из-за всей ситуации, но, казалось, смирился через несколько минут разговора. Хотя он не кричал и не ругал меня, его лицо все еще выражало разочарование, когда речь заходила о сестре. Сначала это сбивало меня с толку, пока я не понял: он просто скучал по ней.

— Ты все еще дуешься? — спрашивает Уоррен.

— Может быть, — говорю я. Он поднимает бровь и скрещивает руки. — Да, — я плюхаюсь на стул у барной стойки на кухне.

— Ты начинаешь вгонять Триппа в депрессию, а поверь, это гребаный подвиг, — говорит он. — Ты правда так по ней убиваешься или просто драматизируешь?

Это привлекает мое внимание, и я выпрямляюсь, глядя ему прямо в глаза.

— Я знаю, это звучит безумно, учитывая, как мало времени прошло, но я люблю твою сестру.

Хестон давится, поперхнувшись водой, и выплевывает ее перед собой.

— Черт, — кашляет он. — Полный вперед.

Я киваю. Трипп улыбается, а Уоррен смотрит на меня. Я не отвожу взгляд. Он, кажется, на мгновение задумывается, а затем кладет обе руки на стойку и наклоняется ко мне.

— Тогда поднимай свою задницу и прекращай хандрить, ради всего святого, — поучает он. — Мы все по ней скучаем, но ты, похоже, больше всех. Придумай, как убедить ее вернуться насовсем.

Может, он и прав. Но чутье подсказывает мне, что нет.

— Она должна принять это решение сама, — вздыхаю я.

ГЛАВА 39 Блайт

Моим правилом всегда было следовать за своей мечтой, а не за мужчиной. И я придерживаюсь этого по сей день. Но неприглядная правда этой циничной философии в том, что с правильным партнером тебе не придется выбирать между ними.

Поэтому я не выбираю. Я хочу и то, и другое.

Проблема решена! Единороги и радуга!

Неправильно.

Это намного сложнее, чем кажется.

Это осознание — причина, по которой я стою под струями прохладного душа в гостиничном номере, уперев руки в стену и низко опустив голову. Понимала ли я когда-нибудь этот глупый маленький орган в своей груди?

Он бьется медленно и печально, протестуя против расстояния между собой и Вестриджем. Не только потому, что там Гейдж, но и потому что он попробовал близость к моей семье и родному городу. И он хочет вернуться.

Я с тобой, сердце.

В рамках экскурсии для ординаторов сегодня утром я сидела в галерее, наблюдая за плановой операцией, и ничего не почувствовала. Я ждала вспышки страсти или прилива адреналина, но они так и не пришли. Мое сердце не запело так, как оно пело, когда свежий воздух с полей ранчо касался моих легких.

Я намыливаю руки средством для умывания и провожу ими по своему заплаканному лицу, словно умоляя его смыть больше, чем просто макияж. Я скучаю по дому. Я скучаю по нему.

Что я здесь делаю?

— Это замечательные новости! Я так рада за тебя, мам.

— Мы еще не проработали детали, но я в восторге от этого.

Она позвонила мне сегодня с самого утра, как всегда, но на этот раз с неожиданной новостью. Ей предложили работу главного пекаря в недавно отремонтированном кафе Софии. Это значительное повышение зарплаты, и она обожает печь с тех пор, как я себя помню. Иногда мне снятся сны о хлебе, который она пекла, вставая раньше нас всех.

Слыша, как она радуется новой работе, я чувствую, как в груди становится легче. Я горжусь ею и безумно за нее счастлива. Ускоряю шаг, оглядываясь по сторонам, и перехожу оживленную улицу, пока не загорелся зеленый свет.

— Я здесь, в больнице, на встрече. Завтра пришли мне фотографии всего вкусного хлеба, который испечешь для кафе, ладно?

— Конечно, милая, — она на мгновение замолкает на линии, пока я продолжаю идти. — Как у тебя там дела?

Этот вопрос я ненавижу. Она, папа и Уоррен перестали задавать его так часто несколько дней назад, когда я умоляла их остановиться. Но они все равно пытаются впихнуть его в наши ежедневные разговоры — как этим утром. В восторге ли я от перспективы переезда сюда? Едва ли. Это имеет значение? Нет. Это всего лишь средство достижения цели.

— Не волнуйся обо мне, мама.

— Могу я тебе кое-что сказать?

Я сажусь на ближайшую скамейку, чтобы завязать шнурок, прижимая телефон к уху плечом.

— Конечно.

— Мы с твоим отцом... мы никогда не были в лучшем положении в нашей жизни.

Я перестаю заниматься шнурком и снова беру телефон в руку. Выпрямившись, жду, пока она продолжит.

— Мы любим то место, где живем и работаем. Мы любим наше маленькое сообщество. У нас сложился распорядок дня, который идеально нам подходит. У нас все просто отлично, милая.

— Мам, это замечательно. Я рада это слышать, но зачем ты мне это говоришь?

— Ты так долго считала, что мы нуждаемся и что это твоя ответственность исправить это. Может, у нас и были трудные времена в прошлом, не буду отрицать. Но это сделало нас сильнее. Мы так гордимся тобой и Уорреном. Я бы ни за что не изменила ни одного мгновения нашей замечательной маленькой жизни и хочу, чтобы ты перестала беспокоиться о нашей и начала жить своей. Я хочу этого для тебя больше всего на свете.

Я понимаю, к чему она клонит. Она думает, что я возненавижу свою работу и что буду счастливее, живя в Вестридже. Она будет абсолютно права. Но гордость мешает мне признаться в этом вслух.

Я тереблю подол рубашки, ища хоть унцию правды в том, что собираюсь сказать. Но не нахожу ее. Я все равно говорю это, потому что успокаивать ее, какой бы несчастной я ни была, — привычка, от которой трудно избавиться.

— Я живу своей жизнью.