Надеюсь, это письмо найдет тебя в аду - Маккензи Рид

Выходя из душа, я все еще чувствую себя испачканной кровью. Но, стерев пар с зеркала, я вижу, что моя кожа имеет тот же светло-оливковый оттенок, что и всегда. Тот самый цвет, который болезненно бледнеет зимой, когда летний загар окончательно сходит. Сейчас все то же самое. В сочетании с моими воспаленными глазами и тускнеющими красными ожогами под ними — спасибо ихору Бадульфа — именно я выгляжу не по-человечески.

Может быть, так оно и есть.

Страх перед тем, что у меня заканчивается время на возвращение в верхний мир, сжимает сердце холодной рукой. Слова Мойры звучат у меня в голове: «Иногда мы не можем повлиять на то, какими становимся». Неужели я превращаюсь в полудемона? Но я чувствую себя человеком. Меня одновременно тошнит и кажется, будто сильный порыв ветра может унести меня прочь. Я устала, несмотря на нервное напряжение.

Я нахожу чистую салфетку и смачиваю ее теплой водой. Чтобы получить полный доступ к ране Люка, я ранее разрезала его рубашку. Когда я возвращаюсь в комнату, мой взгляд скользит по загорелому рельефу его торса. Ни для кого не секрет, что его живот украшен кубиками пресса, а ниже тянется аккуратная дорожка волос, ведущая к ремню.

Я резко отвожу взгляд, чувствуя, как внутри закипает вина за то, что мои глаза блуждают по его телу, пока он находится в таком уязвимом состоянии. Вместо этого я сосредоточиваюсь на бледных белых полосах, испещряющих его кожу. Шрамы кажутся значительно старше того, что красуется у него на горле, наводя на мысль, что они остались с тех лет юности, когда он бежал и от него скрывались. Вспышка гнева опаляет меня — мне хотелось бы прикончить каждого ублюдочного демона и монстра, из-за которых он когда-либо испытывал страх.

Гораздо нежнее, чем с самой собой, я смываю с него кровь. Это движение успокаивает мой мечущийся разум, вводя в ритм: стереть красноту с кожи, сполоснуть салфетку под краном, наблюдая, как розовая вода закручивается в водоворот в раковине, и повторить цикл сначала.

Я стараюсь касаться его легко, стирая подсохший мазок на лбу, но его глаза резко распахиваются, а пальцы сжимаются на моем запястье, останавливая движения.

Какое-то время никто из нас ничего не говорит. Я не осознавала, как сильно нависла над ним, но наши лица разделяет всего пара вдохов. Это самое близкое расстояние между нами с момента его поцелуя. Было бы слишком легко сократить эту дистанцию и спровоцировать второй поцелуй. Мои волосы свисают вокруг нас клеткой, полувысохшие пряди выбиваются из-за ушей, куда я их заправила. Я собиралась заплести их снова после душа, но была слишком сосредоточена на том, чтобы привести его в порядок.

— Эй, — говорю я, и это слово звучит слишком легкомысленно для всего, что мы пережили за последние сутки.

— Эй, — отзывается он слабым, хриплым голосом. Я тянусь за стаканом воды, который приготовила на прикроватной тумбочке, но его хватка усиливается, не давая мне сдвинуться с места. Его глаза сияют — слишком ярко, как лампочка перед тем, как перегореть.

Я прижимаю ладонь к его щеке — точно так же, как он сделал со мной перед тем, как наши губы столкнулись. Его кожа прохладная и липкая. Моя вторая рука ложится ему на грудь, прямо поверх сердца. Под моими пальцами оно бьется судорожно и хаотично. — Кажется, у тебя начинается гиповолемический4 шок.

Он моргает.

— Я не знаю, что это значит.

— Это значит, что ты потерял много крови. Слишком много. Это значит, что ты умираешь. — Мой голос повышается, и я наконец вырываю руку из его хватки, чтобы схватить аптечку.

— Я не умираю, — произносит он с той крохой силы, что у него осталась, а ее совсем немного.

B Я нахожу то, что искала: шприц с иглой, на который обратила внимание раньше.

— У тебя какая группа крови?

— Не знаю.

— Не знаешь? Как можно не знать собственную группу крови?

— Зачем?

— Потому что, если мы совместимы, я, возможно, смогу провести самое кустарное переливание крови в истории, — я поднимаю шприц. — Но моя кровь не подойдет, если у нас разные группы.

— Мне не нужна твоя кровь.

Его голос звучит безапелляционно. Мой же надломлен, слова застревают на грани всхлипа.

— Я пытаюсь тебя спасти.

— Ты уже спасла. — Он толкает мою руку к тумбочке, пытаясь заставить меня уронить шприц. От этого простейшего движения у него закатываются от усталости глаза, и с губ срывается болезненный стон.

— Ты не можешь умереть, — говорю я, и это звучит угрожающе жестко.

— Я не умру, — обещает он. Его веки трепещут и закрываются. — Мне просто нужно отдохнуть.

— Тебе нужна кровь.

Он заставляет себя открыть глаза.

— Мне нужно, чтобы ты осталась.

Я судорожно вдыхаю. Он ведь не может иметь в виду то, что мое тело трактует именно так, отчего по венам приливает жар. Но затем он повторяет это снова, еще тише:

— Останься. Я больше не хочу быть один.

За этими словами скрывается что-то большее, нечто такое, что царапает сердце. Я чувствовала себя такой одинокой после гибели родителей. Бездонная боль отступала лишь ненадолго, когда я была рядом с Кристал. Но последние несколько дней с Люком — это время, когда я меньше всего чувствовала себя одинокой за последние месяцы.

— Ты не один. У тебя есть я, — говорю я ему. Мне хотелось бы верить, что он просит меня остаться, потому что я нужна ему — именно я, здесь, рядом с ним. Но мне доводилось дежурить у постели пациентов на краю гибели. Простая правда в том, что умирать в одиночестве не хочет никто.

Но он не умирает. По крайней мере, так он говорит. Во всяком случае, пока.

— К тому же, — продолжаю я, давая волю привычке превращать всё в шутку. — Ты теперь вроде как мой единственный билет отсюда.

Его брови хмурятся. Он чувствует, что в моих словах что-то не так. Что меня здесь быть не должно. Но у него просто нет сил сообразить, в чем дело.

Не в силах сдержаться, я стираю последний мазок крови у него на лбу.

Он смотрит на меня снизу вверх.

— Ты выглядишь как ангел.

Эти слова звучат благоговейно, как молитва — так, будто они предназначались лишь для его собственных мыслей и не должны были коснуться моих ушей. Но теперь, когда я их услышала, развидеть это