Пойманы с поличным - Дафни Эллиот

В колледже Индианы мне нужно было пройти тест по математике для поступления. Я сдала первый на отлично и мне дали усложнённый. Потом меня пригласила на разговор профессор Липман. Она долго говорила о том, что из меня выйдет отличная студентка по математике. Уговаривала записаться на курсы по бухгалтерии и высшей математике, подумать о степени в сфере бизнеса.

До того дня мне никто не говорил, что я умная. Не потому что я не была, а потому что окружающие видели во мне только лицо с обложки. Но именно там, в той тесной преподавательской, я впервые почувствовала, что могу добиться чего-то настоящего.

Когда мы переехали во Флориду, я перевела туда кредиты и всерьёз занялась учёбой. Коул не понимал, зачем мне вообще нужна учёба, и почему я устроилась официанткой, чтобы её оплачивать. Из-за смен я не могла бывать на всех его матчах. Но впервые в жизни я делала что-то не ради других, а ради себя.

Мысль о работе в благотворительном секторе вдохновляла меня, придавала сил. Я изучала, как именно можно по-настоящему менять мир, и как это сделать грамотно.

Я тогда пообещала себе: я построю собственную жизнь. Я буду использовать ум и труд, а не держаться за мужчину или рассчитывать на внешность.

И вот теперь — где в этой картине Оуэн?

Меня пробрала дрожь, когда он прижался ко мне и поцеловал в плечо. Влюбиться в него было бы так легко. Он был старше, успешен, уже твёрдо стоял на ногах. Я провела слишком много лет, следуя за Коулом, но теперь я слишком уважаю себя, чтобы снова пойти тем же путём.

— Доброе утро, красавица, — пробормотал он, перекатываясь на спину и утягивая меня с собой, так что я оказалась у него на груди, раскинувшись, как кошка.

Боже, он такой тёплый, такой сильный… И рядом с ним весь мой жизненный багаж казался совсем неважным.

— Я хочу поговорить о вчерашнем, — сказал он, заправляя прядь волос за моё ухо.

У меня сразу сжался живот. Конечно, Оуэн — взрослый, зрелый мужчина. Разумеется, он хочет обсудить всё честно и открыто. В обычных обстоятельствах я бы сочла это невероятно сексуальным. Ответственность и честность — сильнейшие афродизиаки.

Но сейчас… сейчас мне хотелось сбежать и спрятаться от собственных чувств. Хотелось остаться в этом мыльном пузыре — в его домике, в его постели — и забыть, что у нас есть реальная жизнь за дверью.

Так что я поступила так, как поступила бы любая девушка на моём месте: устроила отвлекающий манёвр.

Я поцеловала его шею, потом спустилась к мочке уха и слегка прикусила её.

— Может, сначала кофе? — прошептала я. — А уж потом серьёзные разговоры.

Пока он ставил вариться кофе, я оделась в вчерашнюю одежду — как будто надевала доспехи, чтобы защититься от того, что он мог сказать. Мы стояли на кухне, молча потягивая кофе, пока мои мысли носились в голове, и я собирала в себе силы.

Я сама пришла сюда. Сделала шаг. Значит, теперь должна быть готова сказать всё честно и прямо.

— Я знаю, что ты хочешь объяснений, — сказала я, переминаясь с ноги на ногу и стараясь не дать тревоге поглотить меня. Моя обычная стратегия — улыбка и уход от темы — здесь не сработала бы.

Он поставил кружку на столешницу и тяжело вздохнул.

— Да. В Бостоне ты всё сказала предельно ясно. А сейчас… я просто не понимаю, что ты хочешь. Ты подаёшь противоречивые сигналы.

Да, я это заслужила.

Я подавила подступивший к горлу ком.

— Я сказала то, что чувствовала. Мне нужно было тебя увидеть — очень нужно. Ты видишь меня. А быть рядом с тобой — это счастье. Это безопасность. Я так старалась бороться с тем, что между нами. Старалась быть только коллегой. Только подругой.

Я опустила голову и уставилась в кружку, ища в кофейной гуще каплю смелости, чтобы не сдаться и не прижаться к нему, спрятавшись от всего.

— Но потом ты пришёл. Принёс дрова. Позаботился обо мне. Познакомился с моей мамой. И каждый день ты показываешь мне, какой ты добрый. Какой ты внимательный.

На его лице появилась медленная ухмылка.

— То есть ты хочешь сказать, что это всё моя вина?

Я скрестила руки на груди и фыркнула, нарочно игнорируя прекрасный вид его обнажённой груди. Ну как он смеет стоять здесь, в одних спортивках, и так на меня смотреть?

— Можешь надеть майку?

Он поднял бровь, и улыбка стала ещё шире.

— Зачем?

— Потому что я пытаюсь вести взрослый разговор, а ты мне не помогаешь.

Он скрестил руки — мышцы напряглись. Чёрт. Как будто мне не хватало этого зрительного удара.

— Ты прекрасно справляешься. Говори всё, что хочешь.

Я прошлась из кухни в гостиную, на мгновение задержавшись у окна с видом на горы. Нужно было собраться. Я справлюсь. Я должна справиться.

Честность. Уязвимость.

Но так хотелось всё повернуть иначе. Сказать то, что он хотел услышать. Спрятать весь свой бардак, не лезть вглубь.

Господи, расти — больно.

— Я хочу быть с тобой, — тихо сказала я. — Я больше не хочу с этим бороться. Но это не может длиться вечно. Я знаю, что когда всё закончится, будет больно. Но упустить то, что есть между нами сейчас — будет больнее.

Он преодолел расстояние между нами в три шага и положил ладони мне на плечи. Наклонив голову, он вгляделся в моё лицо, а в его глазах пылал огонь.

— Ты всё говоришь про конец… но ведь мы ещё даже не начали. А если просто попробовать? Просто посмотреть, что получится?

Я покачала головой, глаза защипало от слёз.

— А если просто взять то, что у нас есть, и прожить это по-настоящему? До того, как ты продашь бизнес и вернёшься в Бостон. До того, как я уеду учиться в Нью-Йорк. Сколько бы ни осталось — давай просто возьмём это время. И будем беречь его.

В ответ он наклонился и поцеловал меня в лоб.

Так легко было бы снова прижаться к нему и позволить ему сказать, что у нас всё получится, что мы можем быть навсегда. Но я уже не та, что стояла в стороне и отказывалась от мечты ради чужой.

Он обнял меня, прижав губы к макушке. Мы стояли так, плотно