Не твоя жертва - Виктория Кузьмина

Пары видят одинаковые сны, но связь пока односторонняя. Видела ли она? Чувствовала тоже, что и я? А в прочем, она не подпустит. Она ненавидит меня. Или боится. Или и то, и другое, — мысль была как ледяной душ.

Лена, чувствуя его тяжелый, горячий взгляд на себе и опасаясь, что он точно все понял, поспешно отложила пакетик с бельем в сторону и вытащила из глубины пакета серый спортивный костюм. Мягкий, свободный. Совсем не то, что этот проклятый халат. Она взглянула на костюм, потом в окно. За стеклом — теплые сумерки, закатное небо. У нее теперь есть нормальная одежда.

— Выйди, — сказала она резко, не глядя на Армана. — Я переоденусь.

Арман лишь кивнул, развернулся и вышел, закрыв за собой дверь. Он не пошел далеко. Прислонился к стене напротив палаты, скрестив руки на груди. Его мысли были хаотичны: Марфа, которую он навестил днём, была в стабильно тяжелом состоянии, но врачи, на удивление, давали осторожные надежды.

Бабка борется, как чертова рысь, для ее возраста это невероятно.

Он даже усмехнулся про себя:

Сколько себя помню, она всегда была старухой, переживет еще всех нас. Подозрения насчет капитана "Признаков", завтрашний визит Медведя-Отца... И поверх всего — образ Лены, ее запах возбуждения и этот чертов пакет с бельем.

Дверь открылась. Лена вышла. Спортивный костюм сидел на ней немного мешковато. Волосы были стянуты в небрежный хвостик на затылке. Она выглядела удивительно хрупкой и юной.

— Пойду подышать, — заявила она, не глядя на Армана, и пошла по коридору.

Арман продолжил стоять у стены. Его взгляд невольно упал на ее ягодицы, Пусть даже скрытые объемными штанами костюма, но он видел, как они перекатываются при ходьбе — упругие, соблазнительные.

Черт подери, — пронеслось в голове с отчаянной тоской. — Я умру от спермотоксикоза. Умру молодым Альфой, не познавшим свою Пару.

Лена вдруг остановилась, обернулась. Нахмурилась, увидев его позади.

— Долго будешь тут стоять или пойдешь? — спросила она с вызовом, но без прежней злости. Скорее устало.

Арман ничего не ответил, лишь слегка приподнял бровь, но шагнул за ней. Охранники у двери переглянулись. Идти за Альфой и его Парой? Рискованно. Могут и по башке получить, если что не так. Решили остаться на посту.

Лена шла наобум, свернула в первый же коридор. Арман окликнул ее:

— В другую сторону. К выходу во двор.

Лена развернулась без слов и пошла за ним. Они миновали посты, спустились по лестнице и вышли в небольшой уютный внутренний дворик больницы. Несколько лавочек под старыми липами, мягкий свет фонарей, стрекот вечерних кузнечиков и теплый, напоенный ароматом цветов и травы воздух. После больничной стерильности — глоток свободы.

Лена подошла к ближайшей лавочке и села, откинувшись на спинку. Арман сел рядом, оставив между ними почти метр пространства. Внезапно на него на самого накатила апатия. Он смотрел на неё и не знал, как ему дальше быть. Как ему поступить? Что сделать? Ни одной здравой мысли в голове у него не было. Он сутулился, будто пытаясь стать меньше, сжаться в комок. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Листья шелестели над головой.

Лена повернула голову и посмотрела на него. Внимательно. Пристально. Ее взгляд был усталым, но ясным.

— Что, так и будем молчать? — спросила она тихо, но отчетливо. Голос звучал не зло, а устало от неопределенности. — А дальше как будем жить? Тоже молча?

Арман вздрогнул, будто ее слова были ударом. Он медленно повернулся к ней. В его глазах, обычно таких жестких и непроницаемых, плескалась целая буря чувств: вина, желание, растерянность, страх, нежность. Ему казалось, что губы слиплись намертво, а язык стал ватным и непослушным. Как начать? С чего?

После всего...

Он с усилием разомкнул губы. Голос был хриплым, сдавленным:

— Я... Я не знаю, что тебе сказать, — прошептал он. — Хочу так много сказать. Но... как будто не могу. Понимаешь? Словно все слова в мире, блядь, забыл.

Лена нахмурилась. Но не со злостью, а с каким-то странным, почти материнским упреком.

— Давай без "блядь", — сказала она спокойно, но твердо. — Что ты постоянно материшься? Ты что, других слов не знаешь? Без мата? — она смотрела на него, ожидая ответа, создавая то самое пространство для разговора, который он так отчаянно боялся начать. Раз могучий альфа не может, то хрупкой женщине придётся начать разговор первый.

50 Спасу

Арман на миг остолбенел от ее прямого замечания про мат. Потом уголки его губ дрогнули, и он тихо усмехнулся. Звук был глухим, но теплым.

— Если это попытка воспитания, Птичка, — проговорил он, — то поздно. Я не щенок, которого можно отучить от дурных слов, — он посмотрел на нее, и в его взгляде мелькнул огонек. — Но... у тебя будет возможность практиковаться. Долгая.

Лена покраснела, но не отвела взгляда. Вместо этого она спросила неожиданно:

— Сколько тебе лет?

Арман снова усмехнулся, на этот раз с легкой иронией.

— Тридцать восемь. По меркам оборотней еще молод. Силен, — он слегка выпрямил плечи.

— А давно управляешь кланом? — Лена подобрала ноги под себя на лавочке, повернувшись к нему боком.

— Негласно помогал старому Альфе с двадцати. Мудрый был волк. Учил. А когда он пал, — голос Армана стал жестче, — пришлось сразиться с претендентами. За место. И победить.

Лена нахмурилась.

— Сражаться за место? Это же средневековье какое-то! Почему бы не голосовать? Демократично.

Арман покачал головой, его взгляд стал отстраненным, будто он смотрел вглубь веков.

— В нашем мире, Лена, главная валюта — сила. Не деньги, не связи. Сила. Физическая. Воля. Способность защитить свое. Мы подчиняемся этому закону испокон веков. Голосование, — он фыркнул, — это для людей, у которых нет клыков и когтей.

— А чем... Чем вообще занимается Альфа? — спросила Лена, искренне заинтересованно. — Кроме драк за власть и войн кланов?

Арман повернулся к ней, его глаза стали серьезными.

— Моя главная задача — обеспечить стае жизнь. И защиту. Контролировать, чтобы молодые горячие головы не натворили бед, чтобы старейшины не зарывались в свои амбиции. Предотвращать войны, когда это возможно, и вести их к победе, когда неизбежно, — он сделал паузу, его взгляд смягчился. — Заботиться о потомстве, оставшемся без попечения. О старых и слабых. Стая — это семья. Большая. Я — ее глава. И отец. В каком-то смысле.

Лена слушала, кивая. Но на его словах о потомстве ее рука инстинктивно легла на живот, на едва заметную выпуклость. Марфа рассказывала. Статистика.